До встречи,
Г.М.
— Ты только что украл моё утро, — прошептала я, глядя на страницу, исписанную его аккуратным почерком.
Ну вот, к чертям все планы не думать о нём. Как теперь выбросить из головы образ восьмилетнего мальчика, застрявшего на дереве? Или принцессы, устраивающей истерику?
Я перечитывала и перечитывала письмо, улыбалась, а потом злилась на себя за эту улыбку. Что стало с моим планом начать день с чистого листа?
Он не обязан был делать всё это ради меня. Да, мне это нравилось, но какая-то часть меня чувствовала, что он применяет уже проверенные способы. Мне это нравилось, но всё же. Это походило на пошаговый план, чтобы я влюбилась.
Я потянулась за телефоном, чтобы написать ему, но обратила внимание на время.
Но, в конце концов, если он мог разбудить меня, то и я могу разбудить его.
Открыла сообщения и написала: «Твои цветы разбудили меня».
Удалить. Удалить. Удалить. Это звучало грубо.
Мама ведь права: получить цветы рано утром — не самое худшее. Даже наоборот. Последнее, чего я хотела, — это обидеть его. Но я не знала, что ещё ему написать. И тут меня осенило.
Мне нужны цветы.
Если он мог отправить их мне, то и я могу отправить их ему.
* * *
Гейл
Я проснулся только после четырёх часов дня. Всё тело ломило. Разница в часовых поясах всегда ударяет сильнее на второй день, чем на первый, и эта самая разница вырубила меня окончательно вчера вечером... и сегодня утром.
Искандар, видимо, решил дать мне отоспаться, потому что моя одежда не была заранее подготовлена Вольфгангом. Однако, спустившись вниз уже одетым, я заметил, что Искандар не просто дал мне поспать — он сам ещё не проснулся.
Он лежал на диване неподвижно, словно мёртвец. Разумеется, я поступил как любой здравомыслящий человек: достал телефон, наклонился над ним и сделал фото. Никто бы иначе не поверил. Искандар-скала проспал. Вернее, он спал! Это невероятно. Настоящий конец света.
— Бах.
Дверь сзади открылась и закрылась.
— Простите! — выдохнул Вольфганг, привлекая моё внимание.
Однако я больше удивился огромной корзине бело-жёлтых цветов у него в руках.
— Что это ты несёшь?
— Цветы? — ответил он.
Я закатил глаза.
— Да, я вижу, что цветы. Но зачем они тебе?
— Похоже, их доставили, сэр, — голос Искандара раздался у меня за спиной
— Чёрт! — я подпрыгнул, обернувшись к «воскресшему из мёртвых». — Ты проснулся?
Он кивнул, вставая с дивана и кланяясь.
— Простите меня. Я проспал.
— Ещё бы, я тоже это заметил. Вольфганг, ты должен шлёпнуть его по затылку в отместку за вчерашний вечер.
— Кто отправил цветы? Это для мисс Винтор? — Искандар явно проигнорировал меня, повернувшись к Вольфгангу. — Конкуренты принца?
Я стиснул зубы, раздражённый этим намёком, особенно тем, как он произнёс это с каким-то... одобрением. Забыл, на чьей он стороне?
— Нет, это цветы для него.
Моё внимание вернулось к Вольфгангу.
— Для него — это для кого?
— Для него, то есть для вас.
— Мы что, пишем книгу по мотивам Доктора Сьюза? Какой ещё «ему вам»? Что за объяснения?
— Я имею в виду, что мисс Одетт отправила их вам. Позвонили с ресепшена, и я забрал их. Куда поставить?
— Одетт отправила мне цветы? — это было впервые.
Вольфганг протянул мне письмо, прежде чем поставить цветы на стол.
И это был странный момент, который мне ещё предстояло осмыслить.
На карточке значилось моё полное имя: Галахад. Аккуратный мелкий курсив посередине. Раскрыв письмо, я с трудом сдержал смешок. Она дразнила меня за мой манерный стиль речи, но её почерк выглядел так, будто его позаимствовали из восемнадцатого века.
Дорогой Галахад,
«Следуй за мечтой», — однажды написал Лэнгстон Хьюз.
Галахад, я люблю мечтать. Если уж ты собираешься отправлять цветы, пожалуйста, не позволяй им будить меня. Но всё равно спасибо, поэтому я решила ответить взаимностью. Цветок, который я тебе отправила — сеаттлская георгина. Она символизирует стойкость в верности своим ценностям и сам Сиэтл.
Надеюсь, ты хорошо проведёшь время.
Одетт.
— Одетт, — усмехнулся я, разглядывая цветы, которые она мне отправила.
Она собирается делать это каждый раз, как я отправлю ей букет? У нас начнётся «цветочная война»? А её выбор стихотворения… настолько вольно трактовать текст Хьюза — это было, мягко говоря, неожиданно.
Покачав головой, я хотел отправить ей письмо, но не захотел ждать, хотелось получить ответ сразу. Поэтому достал телефон и набрал сообщение.
Гейл: Ральф Уолдо Эмерсон писал: «Земля смеётся цветами». Я смеюсь над твоими.
Одетт: Если ты будешь смеяться над моими цветами, я выброшу твои.
Я расхохотался, откинувшись на спинку дивана.
Гейл: Теперь ты цитируешь саму себя? Хотя, знаешь, это всё же лучше, чем воровать стихи мистера Хьюза и переворачивать их смысл.
Одетт: Разве не в этом красота поэзии — в том, что каждый интерпретирует её по-своему?
Гейл: Нет, красота поэзии — в искреннем выражении сердца. Поэтому меня так тронуло, что ты не только нашла стихотворение для меня, но ещё и отправила его с цветами. Я никогда не получал такого подарка.
Одетт: Не делай поспешных выводов. Я просто хотела этим сказать «спасибо, но не присылай цветы на рассвете. Они разбудили меня». Не более того.
Гейл: То есть, если я буду выбирать более подходящее время, цветы продолжат тебя радовать?
Одетт: Я этого не говорила. Ты ужасно раздражаешь.
Гейл: Но ты и не сказала обратного. И да, я знаю. Но ты тоже раздражаешь.
Одетт: Чем это я раздражаю?
Я улыбнулся и написал.
Гейл: Чем раздражаешь? Да ты изводишь меня! Позволь мне сосчитать. Первое: ты изводишь меня своим видом. Твоё лицо преследует меня днём и ночью. Второе: ты изводишь меня своей силой. Твой ум равен моему — наносит удар за ударом. Третье: больше всего ты изводишь меня тем, как легко заставляешь меня улыбаться.
Стихотворение, мягко говоря, было не ахти, но отправить его было приятно. Как я и ожидал, она не знала, что ответить. Три точки в чате то появлялись, то исчезали, выдавая её раздумья.
Одетт: Напиши мне стих, спой мне песню, расскажи всему миру о моей красоте, танцуй для меня от заката до рассвета. Люди скажут, что мне повезло, раз ты у меня есть. Но я спрошу: любил ли ты так, как писал, как пел, как рассказывал, как танцевал?
Я застыл, уставившись на экран. Её слова, словно ледяной поток, пронзили меня до самых пят. Я всего лишь шутил, а она нанесла удар, от которого любая моя реакция теперь казалась бы жалкой.
Она добавила.
Одетт: Тебе не нужно продолжать льстить мне или присылать цветы, Гейл. Это приятно, но если будешь делать это слишком часто, я начну думать, что ты просто притворяешься и используешь свои ухажёрские приёмы.
Гейл: Окей.
Она больше не отвечала, и я был немного рад этому, потому что мысли всё ещё не утихли. Я взглянул на её цветы. Она писала, что они символизируют стойкость в верности своим священным ценностям. Это определённо было про неё.
— Всё в порядке, сэр? — спросил Искандар.
— Она снова вас отвергла? — слишком радостно поинтересовался Вольфганг.
Я бросил на него взгляд, и он мгновенно ушёл на кухню.
Искандар, однако, остался стоять на месте и внимательно смотреть на меня. Я только сейчас заметил, что он сменил одежду. Когда? Как? Видимо, я настолько погрузился в переписку с ней, что не обратил внимания.
— Она меня не отвергла, — сказал я, вставая с дивана и подходя к цветам.
Она просто напомнила мне, что слова пусты, если в них нет чувства.
