Развод. Ты мне должна (СИ) - Дюжева Маргарита

— Отец при уходе чуть не удавился, пытаясь забрать все до копейки.

— Он же все объяснил! Его обманули! Он был банкрот, поэтому сколько смог! Или надо было тебе половину долгов оставить? Кто бы их оплачивал? Твоей Мирон драгоценны?!

— Не было никакого банкротства на тот момент. Не было. Я видела его с Оксаной вот этими самыми глазами, — я указала пальцем на свое лицо, — они обсуждали, как будут зарабатывать миллионы. И Мишенька горел желанием вложить как можно больше.

— Вот она и есть мошенница!

— Возможно. Но речь не об этом! А о том, что все это ложь! Все эти попытки выставить себя белым и пушистым, все эти заверения, что хотел спасти семью от долгов и гордо уйти в туман — чушь собачья! Все у него было хорошо на момент развода! Он не планировал ни разоряться, ни раскаиваться. Он просто хотел уйти, забрав все себе и не вспоминать о так называемой семье! И ему было совершенно плевать, как я карабкалась, чтобы выбраться из того болота, в которое он меня опрокинул.

— Ой, только не начинай опять свое нытье. Не все в этом мире вращается вокруг тебя и твоих проблем.

— Действительно. Чего это я? Кого волнуют мои проблемы?

— Я не это имела в виду, — вспыхнула дочь.

— Ты сказала то, что хотела сказать. А Миша делал то, что хотел делать. А потом, когда у него ни черта не получилось, решил все вывернуть наизнанку и предстать в образе святоши! Увидел, что я не пошла ко дну, как ему того хотелось, и взбесился!

— Меня тоже это бесит!

— Что я не пошла ко дну?!

— Что ты носишься со своими самооценками, работами и тренировками… мужиками! Вместо того чтобы заниматься тем, что по-настоящему важно.

Интересно, когда я превратилась в ее глазах в тень, годящуюся только для самопожертвования во имя их блага.

— Я все поняла Кира, — я остановила ее вопли взмахом руки, — я не справилась с ролью виноватого и всем обязанного терпилы. Прости. Насчет Вани решать тебе. Навязываться и чего-то требовать не стану. Насчёт твоего отца — тоже дело только твое. Общайся, помогай — но не пытайся меня в это втянуть. По поводу твоего вранья в суде — это на твоей совести. Я не стану ни переубеждать тебя в чем-то, ни отговаривать, ни пытаться вывести на чистую воду. Хочешь так себя вести — веди. Только потом не жалуйся.

Говорить больше было не о чем. Маленькая девочка Кира так и будет дуть губы и обвинять мать в том, что она посмела устроить себе новую жизнь вместо того, чтобы с страдать по старой. Эгоизм чистой воды.

Было ли мне больно? Очень.

Обидно? Просто до невозможности.

Появилась ли мысль отступить, чтобы всем снова было хорошо? Нет.

— До встречи в суде, Кира. Я так полагаю, в другое время мы не увидимся, — сказала я и ушла.

На выходе из здания суда меня поджидала Наталья Николаевна. Она ходила туда-обратно вокруг своей белой машины и как будто спорила с кем-то — иногда размахивала руками, беззвучно шевелила губами. При моем появлении она остановилась:

— Что говорит, Кира?

Я только рукой махнула:

— Непробиваемая. Отец — свет в окне, страдалец и герой, а я бессовестная женщина, страдающая ерундой.

— Я, пожалуй, воздержусь от комментариев.

— Да, лучше не надо. И так тошно.

Она отвезла меня на работу. По пути мы обсуждали новую стратегию, но так ни к чему и не пришли. Миша очень грамотно подстраховался, обложив себя со всех сторон бумажками — куда ни плюнь везде герой. Он бы вот так в работе своей себя вел, глядишь бы и не разорился. а то исключительно на войну с женой пороху хватило.

В любом случае с бухты барахты было действовать нельзя. Единственное, что мы могли сделать сразу — это снова запросить освидетельствование. Об остальном нужно было хорошенько подумать.

Если в присутствии своего адвоката я держалась еще более-менее стойко, то стоило выйти из машины, и силы кончились.

Я почувствовала себя слабой, опустошенной и глубоко несчастной. Вместо того чтобы за раз решить эту нелепую проблему, я по самые уши провалилась в болото., организованное подлым бывшем мужем, а предательство дочери давило сверху неподъемным грузом.

Как же она не понимает, что так нельзя? Почему? За что она меня наказывает? За то что посмела быть счастливой по-своему, а не так, как она нарисовала в своих фантазиях?

Невозможно обернуть время вспять и насильно заставить меня хотеть, чтобы все было как прежде. Невозможно заставить забыть или простить. У нас не тот случай, когда кто-то в паре действительно ошибся, а потом осознал и всеми силами старается исправить отношения, восстановить то, что сам разбил. У нас война. О примирении даже речи не может быть.

Я искренне и от всей души желала, чтобы ей никогда не довелось узнать, что такое горечь предательства. Чтобы она не оказалась в такой ситуации и не почувствовала каково это, когда о тебя вытирают ноги, но вместо поддержки ты получаешь только упреки. Но как же обидно! Хоть реви.

А почему бы и нет?

Негативные эмоции надо скидывать, пока они не проросли внутрь и не привели к чему-нибудь плохому.

Поэтому, вместо того чтобы пройти сразу к своему рабочему месту, завернула в дамскую комнату и там позволила себе выплеснуть то, что разъедало и мучило. Стояла у маленького окошка, смотрела на то, как по лужам моросил мелкий дождь и плакала вместе с ним.

Постепенно становилось лучше. Напряжение ослабевало, узел в груди не сдавливал дыхание, а ситуация уже не казалась беспросветной. Как-нибудь справлюсь. До этого же справлялась.

После того как терапевтический сеанс слезопускания был окончен, я хорошенько умылась и снова накрасилась. Потом критически осмотрела свою физиономию в отражении — тональник и тени перекрыли красноту, так и не скажешь, что ревела. Только глаза блестели чуть сильнее чем обычно.

Я была уверена, что никто ничего не заметит.

Никто и не заметил. Я улыбалась коллегам, здоровалась, общалась, как обычно.

Но стоило войти в кабинет к Мирону, как все сломалось:

— Ты плакала? — это был первый вопрос.

Ему хватило мимолетного взгляда, чтобы прочитать мое состояние.

— Нет, просто в глаз что-то попало.

— Лена! Я же вижу, — он подошел, крепко взял меня за плечи, не позволяя ни отвернуться, ни отступить и твердо спросил, — что случилось?

Я только покачала головой, показывая, что не желаю об этом говорить. Но когда его это останавливало:

— Как прошло заседание?

Я открыла было рот, чтобы сказать, что все в порядке и не смогла. Слова предательски застряли в горле, а перед глазами снова мелькнула глумливая физиономия бывшего мужа.

Я сдулась:

— Плохо.

— Насколько плохо? — Мирон нахмурился.

— Хуже не придумаешь. Они извернули все так, будто я неблагодарная женщина, не умеющая прощать, а Михаил — самоотверженный герой, спасающий семью от волнения, ценой собственного здоровья.

Мирон удивленно вскинул брови:

— Давай-ка подробности.

— Да зачем… — я неловко махнула рукой, — там ничего интересного…

— Мне интересно и важно все, что связано с тобой. Давай, — он усадил меня на диван сам взял стул и сел напротив, уперевшись локтями в колени, — я тебя очень внимательно слушаю.

Делать нечего, пришлось рассказывать.

Про то, как ловко Мишин адвокат превратил жадность в потребность защитить. Про то как все мои потуги по сохранению хоть какой-то части капитала, он превратил в собственные заслуги. Про то, как появилась Кира.

Когда рассказывала про дочь, в носу снова предательски защипало, но я справилась. Она когда-нибудь поймет, обязательно. Я верю в это…

Мирон слушал внимательно, лишний раз не перебивал, только задавал время о времени уточняющие вопросы, и взгляд его с каждой секундой становился все более и более волчьим.

Под конец, когда я окончательно сникла и мой голос затих, он поднялся со стула и отошел к окну. Некоторое время молчал.

Я смотрела на его напряженную спину и дышала через раз. Потом все-таки не выдержала:

—Мирон…