После развода. Верну тебя, жена (СИ) - Нестерова Рита

Вадимотвечает на второй гудок.

– Настя? Что-то случилось?

Голос его резкий и собранный. Он понимает, что что-то не так, ещё до того, как я успеваю сказать хоть слово.

– Вадим, – задыхаюсь я, и голос срывается на всхлип. – У Артёма температура. Высокая. Он плачет, и я не знаю, что делать, я не знаю, я боюсь…

– Какая температура? – голос его становится ещё жёстче.

– Тридцать восемь и семь, – выдыхаю я. – Он горячий, Вадим, он такой горячий, и он кричит, и я не знаю…

– Я выезжаю, – отвечает он и я слышу, как Вадим встаёт, как звенят ключи, как хлопает дверь. – Дай ему жаропонижающее – свечку или сироп, что есть под рукой. Раздень его, но не кутай. Проветри комнату. Я буду через десять минут. Соберись, пожалуйста. Паникой ты ему не поможешь…

Он вешает трубку, и я остаюсь одна с плачущим Артёмом на руках.

Я делаю, как сказал Вадим. Пытаюсь успокоиться, выдохнуть, глубоко вдохнуть. Раздеваю Артёма до подгузника, трясущимися руками вставляю свечку, затем обтираю его тёплой водой – не холодной, тёплой, так говорила педиатр, а Артём напомнил мне об этом. Холодная вода может вызвать спазм сосудов.

Открываю окно, впуская прохладный ночной воздух, и возвращаюсь к сыну.

Он продолжает плакать, но я держу его, прижимаю к груди, шепчу, что всё будет хорошо, что мама здесь, что скоро всё пройдёт.

Но внутри я схожу с ума от страха.

Пожалуйста, пусть всё будет хорошо. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…

Вадим врывается в квартиру через восемь минут.

Я слышу, как хлопает дверь с такой силой, будто её выбили, как его тяжёлые шаги приближаются, и он появляется в дверях детской – взъерошенный, в куртке нараспашку, на голых ногах кроссовки, будто одевался на ходу. В глазах – тревога, почти паника, которую он пытается скрыть.

– Как он? – спрашивает сразу, подходя ко мне, и я вижу, как его взгляд скользит по Артёму, по мне, оценивая ситуацию.

– Плачет, – всхлипываю я, и голос мой жалкий, слабый. – Не успокаивается. Я дала свечку, но температура не падает, и я не знаю, сколько времени должно пройти, и…

– Ничего, – перебивает он, и голос его твёрдый, уверенный, будто он знает, что делать. – Сейчас всё будет хорошо. Я уже вызвонил врача. Частного. Мой знакомый. Хороший специалист. Он встретит нас в клинике через двадцать минут. Собирайся, едем.

Я киваю и начинаю собирать сумку. Пелёнки, запасной подгузник, бутылочка со смесью, влажные салфетки, запасная одежда для Артёма.

Руки дрожат так сильно, что я роняю всё на пол. Бутылочка катится под кровать, пелёнки разворачиваются, и я опускаюсь на колени, пытаясь всё собрать, но слёзы застилают глаза, и я ничего не вижу.

Вадим подходит, опускается рядом со мной, подхватывает вещи, складывает их в сумку сам – быстро, чётко, без суеты.

– Одевайся, – говорит он мягко, но настойчиво, глядя мне в глаза. – Я всё сделаю. Иди, одевайся.

Я киваю, встаю на ватных ногах, иду в прихожую. Надеваю куртку, натягиваю обувь, и вижу, как Вадим выходит из детской с переноской в одной руке и сумкой в другой. Артём всё ещё плачет, но уже тише, будто выбился из сил.

Мы выходим из квартиры, и я даже не запираю дверь – Вадим делает это за меня, одной рукой поворачивая ключ в замке.

В машине я сижу сзади, вытаскиваю Артёма из переноски, держу его на руках, прижимаю к груди, глажу его по головке, целую в лобик, который всё ещё горячий.

– Потерпи, малыш, – шепчу я сквозь слёзы, и слова застревают в горле. – Потерпи, мы скоро будем у врача, тебе помогут, всё будет хорошо, я обещаю…

Вадим едет быстро, но аккуратно, и я вижу в зеркале заднего вида, как его руки сжимают руль так сильно, что костяшки белеют. Как напряжены его плечи, как он смотрит на дорогу – сосредоточенно, жёстко. Он боится. Так же, как и я.

На светофоре он достаёт телефон, набирает номер, включает громкую связь.

— Да, это я, — говорит он коротко, когда кто-то отвечает. — Мы едем. Минут пятнадцать. Подготовьте всё, что нужно. Жаропонижающее дали… — он оборачивается и смотрит на меня. — Полчаса назад, — шепчу я. — Полчаса назад, — повторяет Вадим в трубку, — не помогает. Плачет не переставая.

— Понял, — отвечает мужской голос на том конце. — Будем готовы. Палата уже свободна, анализы возьмём сразу. Не волнуйтесь.

Вадим вешает трубку и бросает взгляд на меня через зеркало заднего вида. Наши глаза встречаются, и я вижу в его взгляде что-то, чего не видела давно – искреннюю заботу и решимость.

– Всё будет хорошо, Настя, – говорит он тихо, но твёрдо, будто даёт клятву. – Обещаю тебе. Всё будет хорошо.

Я не отвечаю. Просто киваю и прижимаю Артёма ближе, вдыхая его запах, слушая его плач, и молюсь, чтобы Вадим был прав.

В клинике нас встречает врач – мужчина средних лет в белом халате, с усталым, но добрым лицом и внимательными карими глазами. Он сразу берёт Артёма у меня из рук, и я чувствую, как внутри всё сжимается – не хочу отдавать его, хочу держать, защищать, но понимаю, что он нам поможет.

Доктор кладёт его на пеленальный столик, осматривает – слушает сердце стетоскопом, проверяет горло, ощупывает животик, проверяет рефлексы. Артём кричит, вырывается, и я стою рядом, стискиваю руки, чувствую, как каждый его крик разрывает меня изнутри.

– Сейчас возьмём анализы, – говорит врач спокойно, поворачиваясь ко мне. – Сделаем экспресс-тест крови, чтобы понять, что происходит. Пока похоже на воспаление. Может быть, инфекция. Может быть, просто вирус. Но мы разберёмся. Не волнуйтесь.

Лёгко сказать – не волнуйтесь. Я стою рядом, беспомощная, бесполезная, и смотрю, как медсестра в голубом халате берёт у Артёма кровь из пальчика. Она делает это быстро, профессионально, но Артём кричит так, будто его убивают, и я чувствую, как каждый его крик пронзает меня насквозь, будто это не его пальчик прокалывают, а моё сердце.

Вадим стоит рядом со мной, молчаливый, напряжённый. Он не пытается обнять меня, не лезет с утешениями, которые сейчас бессмысленны. Просто стоит рядом и я чувствую его присутствие – твёрдое, надёжное, как стена, о которую можно опереться. То чувство, которое я уже забыла.

Через двадцать минут врач возвращается с результатами. Лицо его серьёзное, но не встревоженное.

– У малыша воспаление, – говорит он, глядя на меня, и я чувствую, как земля уходит из-под ног. – Лейкоциты повышены, СОЭ тоже. Скорее всего, начинается инфекция. Ничего критичного, но нужно действовать. Мы поставим капельницу с витаминами и противовоспалительным. Останетесь на ночь под наблюдением. К утру должно полегчать. Дальше увидим, решим.

Я киваю, не в силах вымолвить ни слова. Горло перехвачено, и я боюсь, что если открою рот, то просто зареву.

Нас проводят в палату. Маленькую, но уютную, с кроватью для меня и детской кроваткой для Артёма, в которой можно лежать вместе. Стены светлые, пахнет чистотой и чем-то медицинским, но не неприятным.

Медсестра осторожно ставит Артёму капельницу в крошечную ручку, фиксирует её лейкопластырем, и я сажусь рядом, беру его за ручку с иглой, чтобы он не навредил себе, если дёрнется, глажу по головке, нежно целую его.

– Потерпи, солнышко, – шепчу я, и слёзы катятся по щекам. – Потерпи, скоро тебе станет лучше, скоро всё пройдёт…

Вадим стоит у окна, смотрит в темноту за стеклом, и я вижу, как напряжены его плечи и шея. Он не наигрывает, а реально переживает. Это сразу видно.

И это… Это немного пугает меня. Потому что я никогда не видела его таким. Без маски “сильного мужчины”. Без попыток всё контролировать, всё держать в руках. Он просто человек. Отец, который боится за своего сына.

Артём засыпает через час после капельницы, когда температура наконец то спадает.

Он сосёт грудь, тихо посапывая и я чувствую, как облегчение накрывает меня волной – тёплой, мягкой, почти невесомой.

Он жив. Он дышит. Он успокоился. Всё позади. Всё будет хорошо.

Вадим садится на стул рядом с моей кроватью. Откидывается на спинку, закрывает глаза, проводит рукой по лицу – устало, измученно. Но я вижу – он не спит. Просто отдыхает. Просто остаётся рядом, хотя время далеко за полночь.