После развода. Верну тебя, жена (СИ) - Нестерова Рита

И это… странно. Я привыкла к его напористости, к его попыткам вернуть меня любой ценой. К тому, как он давил, уговаривал, пытался прорваться сквозь мои границы. А сейчас он просто делает то, что нужно. И уходит, если я не прошу.

Иногда я ловлю себя на мысли, что мне это даже нравится. Что так проще. Что так… правильнее.

Но иногда, когда он уходит и я остаюсь одна, внутри возникает странное чувство пустоты. Будто чего-то не хватает. Но я сразу же гоню эту мысль прочь.

Ночью Артём плачет. Плачет долго, истошно, и я качаю его на руках, хожу по комнате из угла в угол, пою колыбельные дрожащим от усталости голосом, но ничего не помогает.

Он кричит так, будто ему больно, и я схожу с ума от беспомощности. Я проверяю подгузник – сухой. Предлагаю грудь – отказывается. Смесь – тоже не берёт. Укачиваю, глажу по спинке, целую в макушку – бесполезно. Колики мучают моего бедняжку. Даю ему жидкий препарат для смягчения боли, но пока он подействует, должен пройти час.

Я на грани. Глаза слипаются, руки дрожат от усталости, спина ноет, и я чувствую, как внутри всё сжимается в отчаянии. Слёзы сами текут по щекам, и я не могу их остановить.

– Ну пожалуйста, – шепчу я сквозь всхлипы, качая его всё сильнее. – Пожалуйста, малыш, успокойся. Мама больше не может. Я не знаю, что делать. Не знаю…

Но он не успокаивается. Кричит ещё громче, лицо его красное, кулачки сжаты. Я выхожу на кухню, чтобы пройтись по квартире, а не ходить кругами по одной детской комнате и вдруг вижу его.

Вадим. Он сидит на стуле в коридоре, прислонившись спиной к стене. Глаза закрыты, руки сложены на груди, но я знаю, что он не спит. По тому, как он дышит, как напряжены его плечи.

Он просто… сидит. Рядом. Чтобы быть рядом, но не вторгаться.

Я замираю, глядя на него, и чувствую, как внутри что-то болезненно сжимается. Смесь противоречивых чувств – злость, благодарность, раздражение, облегчение.

– Ты что здесь делаешь? – спрашиваю я тихо, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Он открывает глаза и смотрит на меня. Взгляд усталый, но мягкий.

– Хотел быть рядом, если понадоблюсь, – говорит он просто, без лишних слов. – Хотел уходить, но услышал, как сына плачет. Продолжал минут десять и понял, что ты не можешь его успокоить. Решил не уходить, а то мало ли. Скорую вызвать или сходить в аптеку. Ну или просто покачать, поддержать на руках, если ты устанешь.

– Я же не просила тебя оставаться… – отвечаю я, качая Артёма, который продолжает плакать у меня на руках.

– Знаю, – кивает он спокойно. – Но я всё равно здесь. Если вдруг… Если вдруг тебе будет нужна помощь, я рядом. Просто скажи. Но если не хочешь, я сейчас же уйду…

Я смотрю на него и не знаю, что сказать. Внутри бушует буря эмоций, но я не могу их выразить. Просто киваю коротко и ухожу обратно в детскую, прижимая Артёма к груди. Вадим остаётся, судя потому, что я не слышу звук захлопывающейся двери.

А Артём наконец успокаивается и я укладываю его в кроватку, поглаживая по животику, пока он не засыпает окончательно.

Сажусь в кресло рядом, чтобы посмотреть, как он спит. Убедиться, что не проснётся через пять минут. Такой маленький, такой беззащитный. Моё сокровище. Моё всё. Закрываю глаза на секунду. Всего на секунду. Чтобы отдохнуть. Чтобы перевести дух.

И вдоуг просыпаюсь от того, что чувствую на себе что-то. Мне тепло.

Открываю глаза медленно, с трудом поднимая веки, и вижу плед, которым кто-то укрыл меня. Мягкий, пушистый, он лежит на мне, согревая. Сколько я проспала, не знаю.

Поворачиваю голову и вижу Вадима.

Он стоит у двери детской, опираясь плечом о косяк, и смотрит на Артёма в кроватке. Лицо его мягкое, полное любви и нежности. В глазах – что-то такое глубокое и искреннее, что у меня перехватывает дыхание.

Он любит его. По-настоящему любит.

Он замечает, что я проснулась, и тихо улыбается – виновато, смущённо.

– Прости, – шепчет он, стараясь не разбудить Артёма. – Не хотел будить. Просто подумал, что тебе холодно. Ты так съёжилась во сне…

Я смотрю на него, и внутри что-то тёплое, почти забытое, разливается по груди. Чувство, которое я давно похоронила под слоями боли и обиды.

– Спасибо, – шепчу я, и голос звучит хрипло от усталости.

Он кивает, улыбается ещё раз – коротко, мягко – и тихо уходит, прикрывая за собой дверь так осторожно, будто боится потревожить тишину.

Я сижу, укрытая пледом, и смотрю на спящего сына. И думаю о Вадиме. О том, как он изменился. Или пытается измениться.

Я всё ещё не могу ему доверять. Всё ещё боюсь поверить, что это не игра, не манипуляция.

Но что-то внутри меня шепчет: «А вдруг это правда?».

На следующий день я случайно слышу его разговор по телефону. Выхожу из ванной, где купала Артёма, и слышу голос Вадима, доносящийся с балкона. Дверь приоткрыта, и я невольно останавливаюсь, прислушиваясь.

Он стоит спиной ко мне, прислонившись к перилам, и говорит с кем-то по телефону.

– Да, продаю, – говорит он устало, и в его голосе – решимость. – Нет, мне не нужно. Мне нужны деньги для семьи.

Пауза. Я слышу, как он слушает собеседника, и вижу, как он проводит рукой по лицу, потирая глаза.

– Не важно, – обрывает он. – Я сам разберусь. Мне не нужны твои советы. Просто переведи деньги, когда продашь. Всё.

Он вешает трубку, сует телефон в карман и стоит так, глядя в горизонт.

Я отхожу от двери, чувствуя, как внутри всё сжимается. Он продаёт свои акции? Или что-то ещё? Ради нас? Ради меня и Артёма?

Я не знаю, что думать. Внутри борются два чувства. Одно – тёплое, благодарное, шепчет: «Он пытается. Он действительно пытается исправиться». Другое – холодное, циничное, отвечает: «Он покупает прощение. Думает, что деньгами и жертвами сможет откупиться от того, что натворил».

И я не знаю, какое из них право. Может быть, оба. Может быть, ни одно.

Глава 34

Артём плачет. Плачет так, как не плакал никогда. Пронзительно, надрывно, будто ему невыносимо больно. Его маленькое тельце горячее, лобик пылает под моей ладонью, и я чувствую, как внутри меня поднимается паника – холодная, липкая, сдавливающая грудь.

– Тише, тише, солнышко, – шепчу я, качая его на руках, но голос дрожит так сильно, что я едва узнаю его, и слёзы уже текут по моим щекам. – Мама здесь, мама с тобой, всё будет хорошо…

Но я не верю собственным словам. Совсем не верю.

Артём извивается у меня на руках, сучит ножками, его личико искажено гримасой боли, и он кричит так, будто его режут. Я никогда не слышала, чтобы он так плакал. Никогда.

Я хватаю термометр, пытаюсь сунуть его под мышку, но Артём вырывается, кричит ещё громче, и у меня уходит целая минута, чтобы удержать его и дождаться результата.

Тридцать восемь и семь.

Слишком высокая для такого малыша. Слишком высокая. Я помню, что врач говорила – до тридцати восьми можно не паниковать, это нормально для маленьких детей. Но выше – это уже опасно. Это уже тревожный звонок.

Руки трясутся, когда я пытаюсь вспомнить, что делать. Свечку? Или сироп? Какую дозу? Сколько миллилитров? Боже, почему я ничего не помню? Почему я такая идиотка?

В панике роюсь в аптечке, рассыпаю лекарства на пол – коробочки, флаконы, инструкции падают, шуршат, путаются под пальцами, и я не могу найти нужное, и внутри всё кричит: «Ты плохая мать! Ты не справляешься! Ты не знаешь, что делать! Ты попогубишь своего сына!»

Артём кричит всё громче, личико его становится красным, почти багровым, вены вздуваются на лбу, и я чувствую, как моё сердце разрывается на части. Каждый его крик – это нож в моей груди. Каждый всхлип – это удар по дых.

Я не справляюсь. Я не знаю, что делать. Я не могу взять тебя в руки. Я плохая мать.

Хватаю телефон дрожащими пальцами и набираю номер Вадима. Не скорую, не врача, а бывшего мужа. Сама не знаю, почему. Будто по привычке, совсем не думая.

А может и знаю, почему. Потому что в этот момент я знаю, что он приедет. Он поможет. Он сделает то, что нужно.