Жена офицера. Цена его чести (СИ) - Ви Чарли

Мне нужно было ехать к Наде. С лекарствами. С вещами. Сказать, что всё будет хорошо. И как-то объяснить Наде, что мне придётся уехать.

– Дерьмо! Блядь! – я матерился, не в силах справиться с накатившей злостью. Будь сейчас Марина передо мной, придушил бы суку. Не выдержал и саданул ладонью по рулю.

Это будто вселенский заговор. Когда тебе кажется, что вроде всё наладилось, обязательно какая-то херня происходит. Я ненавидел Марину в эту минуту, ненавидел себя за то, что вообще дал слабину и переспал с ней. Забыл о чести и теперь никак не мог рассчитаться за своё предательство.

Я не знал, как сказать Наде, но и врать не хотел. Это было наше новое начало. И снова начинать его с вранья...нет. Я обещал себе, что если у меня появится возможность вернуть её, то всё будет по-другому. Я не имею права снова предавать её.

Крепко сжал руль, приняв окончательное решение. В этой истории надо было ставить точку. И Надя должна была знать правду.

Я выехал со двора и вливаясь в поток других машин.

Зря ты, Марина, заварила эту кашу. Я же тебя в порошок сотру, чтобы навсегда запомнила, что к женатым мужикам в постель лезть нельзя.

Вот так один раз в говно залезешь, потом всю жизнь не отмоешься.

Глава 45

Дорога к Надиному дому прошла в тяжёлых мыслях. Я вёл машину на автомате, а в голове гудела одна мысль: «Как сказать Наде?»

Как посмотреть в её глаза и сказать это. Только между нами появилась тонкая ниточка взаимопонимания, только она стала подпускать меня, и теперь я должен был разрушить всё одним вонючим письмом.

Я заехал за Стёпой к тёще. Он радостно бросился ко мне, я подхватил его, крепко обнял. Всё внутри сжалось.

– Папа, мы домой вместе? – спросил он, глядя на меня своими ясными глазами. – Конечно, малыш, – ответил я, сажая его в кресло.

Да сейчас домой едем, я не врал. Суд назначен, куда я должен был явиться был назначен на понедельник, ещё три дня получается, было в запасе, чтобы рассказать Наде. Три дня до того, как я, возможно, лишусь всего. Мысль больно резанула.

Нет. Нельзя об этом думать.

Когда вернулись домой, Надя встретила нас у двери. Она была в домашнем халате, такая домашняя, родная, лицо всё ещё бледное от переживаний. Увидев Стёпу, она сразу забрала его к себе на руки. Сынишка прильнул к Наде, руками обнял за шею и тихо зашептал признания в любви. Как её любит и как скучал.

– Заказал? – спросила Надя, когда Стёпа побежал проверять свои игрушки, на месте ли всё и никто не трогал его богатство. – Да, – ответил я. – Заказал. Через два дня будет. – Спасибо, – ответила она. – Ужинать будешь?

Я кивнул.

Ужин прошёл спокойно. Каждый раз, когда мне казалось, что можно начать разговор о письме, останавливался. Потом играл со Стёпой, помогая ему собирать пазл, а сам чувствовал, как письмо в кармане прожигает кожу. Но решил отложить разговор до вечера, когда дети будут спать.

Надя мыла посуду. В квартире по-семейному уютно, я скучал по этим временам и мечтал все эти месяцы снова почувствовать спокойствие и свою нужность. Теперь стало ещё сложнее признаться Наде. На вылазку во время боя было не так страшно идти, как сейчас решиться на разговор.

Когда Стёпу уложили спать, а Мия засопела в своей колыбельке, я подошёл к Наде. Она встревоженно посмотрела на меня, как будто уже что-то поняла.

– Надя, – сказал я тихо. – Надо поговорить.

Она ничего не ответила, просто пошла на кухню. Я последовал за ней. Сердце колотилось так, будто я готовился выпрыгнуть из самолёта без парашюта.

Мы сели за стол.

– Что случилось? – спросила она, глядя мне в глаза.

Я молча достал из внутреннего кармана куртки конверт, положил его на стол между нами.

– Это пришло сегодня. Сегодня на почте забрал.

Она посмотрела на конверт, на печать, потом подняла глаза на меня. Непонимание сменилось настороженностью. Она протянула руку, медленно развернула листок, начала читать.

Я наблюдал за её лицом. Видел, как оно меняется и становится каменным. Пальцы, державшие листы, слегка дрожали.

Когда дочитала, она резко подняла на меня взгляд.

– Что это? – словно не понимая, переспросила она

– Обвинение, – ответил я, не опуская взгляд. – Но там нет ни одного слова. Никакого принуждения не было. Никогда. Это месть, Надя. Грязная, подлая месть. Уверен, Марина затеяла это, чтобы отомстить. Я не знаю всех деталей. Но это ложь.

Надя долго смотрела на меня, будто сканировала. Потом её взгляд снова опустился на бумагу.

– Ты... обвиняемый. По уголовной статье, – повторила она.

– Да. Поэтому мне нужно будет... съездить. Дать объяснения. Найти адвоката. Это может... это может затянуться.

– Значит, ты уезжаешь, – подытожила она.

– Да. Надо съездить. Надя, я... я должен это сделать. Если я просто проигнорирую, будет хуже. Они могут... – я запнулся, не решаясь сказать слово «арест» вслух. – Мне нужно урегулировать это, чтобы она отстала. Навсегда отвязалась от меня и нашей семьи.

Надя молча кивнула, отодвинула от себя письмо, будто оно было заразным. Потом поднялась, подошла к окну, спиной ко мне.

– Когда? – тихо спросила она, глядя в окно.

– Чем раньше, тем лучше. Надо найти адвоката. Встретиться с ним, всё обсудить. Найти ребят из части, свидетелей, чтобы они доказали, что я не таскался за ней. Это она хвостом за мной везде ходила. Да и не только за мной.

В кухне стало очень тихо. Я слышал, как тикают часы в зале и как Стёпа во сне вздыхает за стеной.

– Я всё понимаю, – наконец сказала она, не оборачиваясь. – Делай что должен. Мы... мы тут как-нибудь сами разберёмся. С Мией я справлюсь.

– Надя... – я встал, сделал шаг к ней, но не посмел прикоснуться. – Я вернусь. Обещаю. Как только разберусь с этим... дерьмом. Я вернусь к вам.

Она медленно подняла голову. В её глазах стояли слёзы. Она смотрела на меня, и в её взгляде была такая боль, что мне самому стало физически больно, за неё, за нас. Шрам заныл.

– Архип, – она произнесла моё имя, и я замер от того, как оно звучало из её уст. Только Надя произносила моё имя так ласково. – я ведь тебя ни к чему не обязываю. Мои дети – это мои дети. Я давно уже тебя отпустила. Ты свободен. И можешь не отчитываться передо мной. Может у тебя действительно другая судьба, не связанная с нами. Может, ты зря цепляешься за меня и детей. Просто других объяснений того, что каждый раз, когда мы немного сближаемся, происходит какая-то ерунда.

Ещё никогда мне не было так страшно. Она говорила без истерики. Просто, спокойно, будто действительно думала так.

– Нет, – прошептал я, и голос сорвался. – Нет, Надя. Вы моя семья. Единственная. Я только ради вас и живу. Это... просто месть нехорошего человека, который не понимает по-хорошему. Но я съезжу и решу проблему. И больше ничего не встанет между нами. Клянусь.

Она ничего не ответила. Просто снова повернулась к окну, за которым виднелись окна соседнего дома и ночной двор.

Я сделал шаг вперёд, преодолевая невидимый барьер между нами. Обнял её за плечи, притянул к себе. Она вздрогнула, но не оттолкнула. Её тело на мгновение замерло, а потом обмякло, опершись спиной на мою грудь. Голова её легла мне на плечо. Я почувствовал тепло её затылка через ткань футболки.

Мы стояли так, глядя в чёрное окно, в котором отражалась наше отражение. Я провёл рукой по её предплечью, пытаясь успокоить. Я слышал её дыхание.

Тихо было в кухне. И в этой тишине слова были лишними. За окном жил огромный, равнодушный мир со своими законами, войнами, прокуратурами и мстительными Маринами. А здесь, на этой кухне был наш крошечный островок спокойствия. И пока мы могли вот так стоять, я верил, что всё ещё может быть хорошо.

– Я люблю тебя, – прошептал я.

Пауза. Она замерла, впитывая слова.

– Люблю, – повторил ещё раз. – Жаль, что я редко говорил тебе об этом раньше.

Глава 46

(Архип)