— Ах, ты была вся липкая? — произносит Савва, улыбаясь.
И это его ехидная и пошленькая ухмылочка мне не нравится.
— Ты бы видела, что ты вообще выделывала! Как ты крутила жопой рядом со мной! Сама на хуй залезла и сама скакала. как ведьма на метле!
— Не ври! – шиплю, как змея, потому что ничего не помню.
— Зачем я буду тебе врать, Марин? Ты вообще такое чудила, что я за все годы жизни такого не видел от тебя.
Мамонтов усмехается, а я чувствую боль в горле и трогаю его.
— Горлышко болит, милая? Это от того, что кто-то под алкашкой возомнил себя «шпагоглотательницей», — хохоча, зло язвит Савва. — Твой глубокий заглот по самые бубенцы мне понравился. А еще ты, как сука течная, подставляла все свои дырки…
От слов Савки у меня окончательно срывает крышу.
На меня накатывает просто неуправляемая истерика.
Я начинаю под ним выгибаться, орать на него, оскорблять, бить кулаками, куда могу попасть.
И тут происходит то, чего я совершенно не могла ожидать.
Савка безо всякой прелюдии резко входит в меня.
Он делает всё так жёстко, что я вскрикиваю. Мне больно и пациент одновременно.
Да… Мне это нравится.
Моё тело предает меня и отвечает Мамонтову мгновенно, не слушая мозг, который вопит: «Остановись, что ты делаешь, вы же разведены, ты ненавидишь его!»
Но… я не ненавижу. И никогда не ненавидела. Я люблю его. Люблю так, что готова умереть от этой любви.
Савва переворачивает меня на живот, задирает бёдра, входит снова — резко, глубоко, до основания.
Я выгибаюсь, стону, царапаю простыни.
Он берёт меня жёстко и больно. Но…
Именно это мне сейчас и нужно. Нужно, чтобы он выбил дурь из моей головы. Чтобы он выжег стыд и позор. Чтобы он вернул меня себе. Насильно. Грубо. По-хозяйски.
— Моя сучка ебливая, — рычит он, вбиваясь в меня. — Ты моя. Поняла? Только моя. И ничья больше. Моя…
Я не отвечаю. Не могу, потому что меня накрывают ощущения и эмоции.
Потому я только стону и выгибаюсь навстречу, принимая каждое его движение.
С каждой секундой я сама вхожу в раж — двигаюсь с ним в такт, ловлю ритм, ускоряюсь.
Мамонтов хватает меня за волосы, тянет на себя, шепчет в ухо грязные слова, от которых у меня разбегаются по телу мурашки и дрожат колени.
Я не помню себя.
Я — животное. Я — самка. Я — его самка.
Сколько длится это безумие — не знаю.
Даже не могу сказать, сколько у меня было оргазмов. Но…
Их точно было много.
Один, второй, третий...
Они накатывают волнами, сменяют друг друга.
И я уже не различаю, где заканчивается один и начинается другой.
В какой-то момент меня просто накрывает, и я отключаюсь. Отключаюсь от того, что мне кажется — я возношусь.
У меня такое чувство, что Савка просто изгонял из меня дьявола.
Господи, такого в моей жизни не было никогда.
С этой мыслью я проваливаюсь в сон.
Когда открываю глаза — Саввы рядом нет.
Только тишина в квартире, смятая простыня, и моё бренное тело, которое ноет и помнит каждое его прикосновение.
Лежу, смотрю в потолок и понимаю: я не знаю, что будет дальше…
Глава 27Новый поворот
Марина
Думая о том, что будет дальше, снова провожу рукой по простыне — влажная, смятая.
Прижимаюсь лицом к его подушке. Она хранит запах Саввы.
Вдыхаю. Древесный аромат.
От мысли, что он все ещё здесь, внутри меня разливается тепло и нежность.
Мне кажется, что в ванной шумит вода.
Я улыбаюсь, прикрываю глаза.
Думаю, как Мамонтов сейчас выйдет, накинется на меня с нравоучениями, что я безответственная мать, а девки — проститутки.
Потом снова схватит меня, поцелует, прижмёт к себе.
И я буду отбиваться — из вредности и упрямства.
А после обниму в ответ. Мы будем «кожа к коже» ругаться и мириться. Как всегда. Как уже много лет.
Нежно–порочные мысли про Савку меня ухаживают, и я снова проваливаюсь в сон.
И впервые за много времени мне снятся прекрасные сны.
В этих снах — Савка. Дети.
Наши поездки на море, в горы.
Рождение детей.
Снова снится, как Савва первый раз взял на руки маленького Славку.
Мы тогда были ещё совсем молодыми.
Вернее, совсем молодой была я.
Вижу, как Савка бережно держит сына и смотрит на него с таким удивлением и восторгом, что у меня сердце замирает.
Как в калейдоскопе идут картинки, как мы вместе преодолевали трудности.
Как начинали жить с нуля — снимали квартиру, питались макаронами, экономя на всём.
Как нам было непросто вставать на ноги.
Как Мамонтов всегда и во всём мне помогал. Всегда старался оградить меня от проблем.
И мне всегда было хорошо и тепло рядом с ним.
И он был моей скалой, моей защитой, моим домом.
Вижу в картинках, первые шаги детей — Славка пошёл в год, Ия на месяц позже, Платон вообще никуда не торопился. Детский сад, школа, первые пятёрки, первые двойки, родительские собрания. Как мы строили дом — выбирали проект, нанимали рабочих, ругались из-за плитки в ванной.
Всё, что хранится на моей подкорке, всё счастье, о котором я забыла, плывёт в этом сне, и я вместе с ним.
Сама себе говорю:«Всё хорошо. Всё правильно. Всё — это жизнь. Наша жизнь. Машка — малышка…»
При мысли о Машуле резко распахиваю глаза.
В комнате уже сумерки — за окном фонари зажглись.
Вспоминаю, что даже не ходила в туалет всё это время — так и пролежала, отключившись.
Трогаю простыню рядом, не открывая глаз, — Саввы нет.
Удивляюсь. Сажусь на кровати. Встаю голая. Беру черный Савкин халат с кресла.
В квартире тихо и пусто.
Шум воды в ванной прекратился — значит, Савва ушёл.
Выхожу из спальни. Прохожу по коридору, заглядываю в комнаты.
Пусто. Только одна комната — бывшая детская — закрыта на ключ.
Хмурюсь. Такого раньше не было.
Иду в гостиную. На столе — записка.
Мои пальцы дрожат, когда беру листок. Почерк Саввы — размашистый, торопливый:
«Уехал к детям. Приходи в себя. Люблю. Твой Савва».
Записка греет душу.
Перечитываю её несколько раз.
Провожу пальцами по буквам.
«Люблю».
Мамонтов написал «люблю».
После всего. После клуба, после скандала, после того, как я назвала его...
Я сжимаю листок в кулаке, прижимаю к груди. Но…
Знаю, если дети с Саввой, то можно не волноваться.
И всё же решаю позвонить.
Нахожу телефон, который предусмотрительно Савва поставил на зарядку.
Хмыкаю — «заботливый». Даже когда зол.
Набираю номер Мамонтова. Абонент недоступен.
Удивляюсь.
Набираю Славу. Сын тоже вне доступа.
Звоню Ие. Ситуация повторяется.
С Платоном и Марком — то же самое.
Все телефоны вне доступа.
У меня внутри холодеет. Сердце бьётся быстрее.
— Что за ерунда? — шепчу вслух и звоню экономке.
Нина Петровна отвечает спокойно, будто ничего не случилось:
— Марина Вадимовна, дети уехали вместе с Саввой Андреевичем. Всё хорошо, не волнуйтесь.
— Куда уехали? — спрашивая морщусь, потому что сердце частит и бьет по ушам.
— Савва Андреевич не сказал.
— Надолго?
— Я не в курсе.
Выдыхаю, успокаивая себя тем, что с ними все хорошо. Но…
Внутри что-то царапает. Почему не предупредил? Почему телефон недоступен? Почему закрыта комната?
— Спасибо, Нина Петровна, — произношу, думая о своем. — Я скоро буду.
Кладу трубку.
Смотрю на закрытую дверь бывшей детской. Подхожу, дёргаю — заперто.
Раньше там хранились старые вещи и игрушки, которые дети переросли. Но…
Почему сейчас я не знаю, что там?
Начинаю вспоминать, где у нас ключи от комнат. Обшариваю все ящики, перерываю полки в прихожей, в шкафу.
Нахожу запасной ключ на связке в ящике комода. Вставляю в замок, поворачиваю.
Дверь открывается. Захожу.
Сначала меня неприятно передёргивает.
