Мара Евгеника. Без твоей любви этот мир не для меня
Пролог
— Мариша, нам нужно поговорить, — выдыхает Савка, входя на кухню не с улыбкой, а с лицом человека, который идет на эшафот.
— Если ты сейчас скажешь, что завтра летишь на свои гребаные соревнования, а я остаюсь с детьми, с разносом каши и тремя килограммами грязных носков, я тебя убью, — отшучиваюсь, но внутри уже завывает сирена.
Муж молчит. Садится напротив. Берет мои руки в свои.
Я смотрю на Савву. Его руки держали меня, когда мне было пять, и ставили на коньки. Они поднимали меня на вершины счастья, таскали на закорках наших пятерых детей.
Эти руки — мои! Как и Савва!
Он мой муж! Мой и только мой!
Я в этом уверена двадцать пять лет. С моего пятилетия, когда я первый раз пошла с ним на каток. Но…
Как говорится: «Не буди лихо, пока оно тихо!»
— Это из-за Казакова и раздела бизнеса. Или из-за мужика, что с крыши навернулся? — уточняю, чтобы понять, чего бояться больше.
— Нет… Не об этом.., — произносит Савва задумчиво и замолкает.
Мне хочется закричать: «Не тяни. Я уже и так боюсь!» Но…
Я держу себя в руках. От страха.
— Ты помнишь, где-то года четыре назад я уезжал на Алтай, — выдавливает Савка, — на недели две?
Помню ли я? Я считала дни.
Я проклинала каждую скалу, к которой он прикасался.
Я ненавидела каждую бабу, которая могла на него смотреть.
— Помню.
Савва сглатывает. У него дергается кадык.
И в этот момент мой мир дает первую трещину.
— Там была женщина. Это ничего не значило. Это было один раз…
Я моргаю.
Слова доходят до меня, словно сквозь вату.
Звук собственного пульса бьет по перепонкам. Слышу, как в гостиной упала Машкина игрушка, но не могу пошевелиться.
— Что ты сказал? — выдыхаю сипло.
— Мариш, я всё рассказываю сам. Потому что не хочу врать. Потому что... потому что она умерла. Неделю назад. Рак…
Вот сейчас. Остановите плёнку.
Пусть Мамонтов заткнётся.
Пусть я ослышалась. Но…
Савва не затыкается. Он продолжает говорить.
У меня в лёгких заканчивается воздух. Я вскакиваю, опрокидывая стул.
— Как ты мог? Подонок… подлец… Ты предал нашу любовь! Нашу семью!
Савва встаёт, пытается меня обнять, но я бью его.
Внутри меня что-то взрывается. Рука живёт своей жизнью.
Пощёчина врезается в его щеку с таким звоном, будто лопнула струна.
На его коже проступает красный след. Глаза Саввы темнеют, но он сдерживается.
Мамонтов всегда сдерживается. У него нордический, твою мать, характер.
— Ну, что ж, убирайся из нашей жизни. Моим детям отец-предатель не нужен.
— Ты в своём уме, жена моя — мать моих детей? — рявкает Савка, и в его голосе впервые проскальзывает металл. — Я тебе во всём честно сознался. Искренне признался, что виноват, что поступил глупо, что накосорезил. А ты?
— Ты сунул в чужую бабу… А я? Что я? А я, значит, теперь должна умыться твоей правдой, да? Принять? Переварить? Сказать спасибо за честность? Простить? Нет…Нет… Нет… Этого не будет… Ни–ког–да…
— Ах, никогда? — рявкает Савка.
В голосе мужа появляется то, чего я никогда не слышала. Угроза? Усталость?
— И моему терпению может наступить конец, дорогая моя!..
Услышав его слова, держу слезы и руки.
Гордость — вот что спасает меня от падения в пропасть.
Поджимаю губы, смотрю на него с высоты своего унижения и цежу сквозь зубы:
— Не надо пугать ежа голой жопой…
Разворачиваюсь и ухожу. Спина прямая, как струна. В груди бушует ад. Я слышу, как напряженно молчит Савва. Но…
В этот раз муж не бежит за мной. Не хватает меня за руку.
И в моей груди что-то обрывается. Мой мир с грохотом рушится, рассыпаясь на миллион осколков.
Самое страшное…
Я еще не знаю, что произошедшее — это только цветочки. И все еще только начинается…
Глава 1Не буди лихо...
Марина
Суечусь на кухне в ожидании Савки.
Ужин давно готов, дышит под крышкой, я уже три раза попробовала — пересолила? Недосолила? Плевать.
Муж всё равно скажет, что вкусно, даже если я подам ему подошву.
Савка вообще много чего говорит, лишь бы я замолчала и не дёргалась. Но…
Я дёргаюсь, потому что импульсивное «овно» — и иначе не могу.
А еще…
Я ужасно люблю этого гадёныша.
Нет, просто обожаю.
Обожаю ровно двадцать девять лет, пять месяцев и ещё сколько-то там дней, которые уже и считать перестала.
Моя любовь к Савке пришла ровно в тот самый день, когда он впервые вёл меня на каток.
Я помню этот момент так отчётливо, будто это было вчера.
Белые коньки. Первые в моей жизни. Мне подарили их на Новый год.
Я так мечтала о них, что проспала всю ночь в ботинках.
Представляете?
Не с плюшевым мишкой, не с куклой — в коньках. Утром мама еле стащила их с меня.
Я рыдала, потому что не хотела расставаться. Ноги были красные, в полосах от шнурков. Но…
Я была счастлива.
Ботинки жали. Но…
Мне было с ними хорошо.
И так же мне хорошо с моим Савкой уже почти тридцать лет.
Хотя меня часто жмёт ревность — ой как жмёт! — но без него я не могу. И никогда не смогу.
Сейчас стою у плиты, помешиваю в кастрюле соус и поглядываю в сторону нашей огромной гостиной. Картина, от которой у меня каждый раз наворачиваются слёзы.
Двухлетняя Машуля устроилась в отцовском кресле-качалке. Это её любимое место.
Куколка моя трёт глазки кулачками и, как маленький котёнок, пытается свернуться в клубок, чтобы уснуть.
Голова дочуринки свесилась набок, ротик приоткрыт, рука болтается.
Знаю, что ей будет неудобно. Что проснётся с затекшей шеей и будет капризничать. Но…
Не мешаю. В нашей семье дети сами выбирают, как им лечь, даже если это просто на полу.
Савка так решил когда-то: «Пусть учатся слушать своё тело».
И я согласилась.
Хотя иногда хочется подойти, укутать, переложить, поправить.
Материнские руки чешутся.
Остальная детвора залипла в новом семейном фильме.
Слава, наш первенец, развалился на диване, положив ноги на журнальный столик. Девятнадцать лет, студент, а ведёт себя как ребёнок.
Впрочем, для меня старший всегда будет ребёнком.
Помню, как впервые взяла его на руки — глупая девчонка, которая еще сама недавно в куклы играла и «Спокойно ночи малыши» смотрела, а тут живой, настоящий, мой.
Я боялась дышать.
А Савка стоял рядом и смотрел на нас с такой любовью и гордостью, будто Эверест покорил.
Вспоминая об этом, перевожу взгляд на дочь Ию. Ей только исполнилось пятнадцать.
Июша у нас коза–бодливая. Слишком независимая и свободолюбивая.
Она, уткнувшись в телефон, делает вид, что ей всё это до лампочки. Но…
Я вижу, как моя красавица краем глаза поглядывает на экран, как дёргается в особо смешных моментах, пытаясь скрыть улыбку.
Моя девочка. Такая же колючая снаружи, как и я. И такая же ранимая внутри.
Средние сыновья Платон с Ильёй устроили битву за подушку прямо на полу. Им хорошо и весело.
Смотрю на них и сердце плавится от нежности.
Мои птенцы. Мой выводок.
Мысленно всегда благодарю своего Савку. За то, что в моей жизни есть всё это.
Наши дети. Наша семья. Наша любовь.
Думая о муже, начинаю нервничать и накручивать себя, потому это мерзавец в последнее время начал часто задерживаться.
Мое беспокойство — моя проблема.
Сначала это просто лёгкая нервозность, такая привычная, что я ее почти не замечаю.
Просто посмотрела на часы — раз, второй, третий…
Потом беспокойство начинает разрастаться, щекотать изнутри, подниматься к горлу липким комом.
Да… Я всегда дёргаюсь на фоне нордического и ровного характера Мамонтова.
Савка — гранит. Спокойный, надёжный, незыблемый.
