Я — огонь. С детства такая: импульсивная, вспыльчивая, взрывная.
Мне даже уголька не надо — я на ровном месте вспыхиваю, как спичка.
Чирк — и понеслось.
Знаю свой дурацкий характер. Но…
Ничего с этим поделать не могу.
Даже пыталась к психологу ходить — бесполезно. Мама моя всегда говорила: «В нашу породу, дочка. Твоя бабка такая же была, деда загоняла до инфаркта».
Страшная перспектива, конечно. Но…
Савка не дед. Савка крепче.
Он знает мою болевую точку и всегда говорит: «Люблю тебя, мой огонёк».
И гасит — терпеливо, методично, год за годом.
Именно Мамонтов «пожарный» в нашей семье.
Ну а завожу их, эти пожары, конечно же, я.
Завожу, потому что ревную.
Потому что не представляю рядом с собой никакого другого мужчину.
Потому что Савва — моя жизнь.
И мысль, что кто-то может на него смотреть, прикасаться, дышать с ним одним воздухом, выбивает меня из колеи.
Выбивает — мягко сказано.
Эти мысли разносят меня в щепки.
Выглядываю в окно. Машины нет. Смотрю на часы. Опоздание уже пол часа. Тридцать минут! Внутри закипает знакомое, липкое чувство.
Где он? С кем он? Почему не предупредил?
Телефон молчит.
Снова набираю его номер. Короткие гудки. Ещё раз. Ещё. Абонент недоступен.
— Да твою ж дивизию! — шиплю сквозь зубы, чтобы дети не слышали.
Машуля во сне вздрагивает и что-то бормочет.
Я замираю. Не разбудить. Только не разбудить. Если Маша проснётся сейчас, придётся укачивать, а мне нужно думать, нужно понять, где Савка.
Заставляю себя дышать глубже.
Вдох-выдох. Вдох-выдох.
Вспоминаю, как мы начинали.
Как рано стали родителями.
Как спешно женились, потому что уже был Слава.
Я ни секунды не боялась, что Савва на мне не женится.
Была уверена в Мамонтове на сто процентов.
Потому что когда-то, завязав шнурки на моих ботинках, мой Савка взял меня за руку и сказал: «Не бойся. Я никому тебя не отдам».
И не отдал.
Я и сейчас в муже уверена на все сто. Но…
Ревность — это не про уверенность. Это про что-то другое.
Про то, что без него я не дышу.
С каждым годом все больше превращаюсь в ту самую «цепную сучку», как он меня иногда называет — ласково, с гордостью.
А я и не отрицаю. Все так и есть.
Да… Я проверяю его телефон, когда он спит.
Нюхаю его рубашки.
Спрашиваю соседок, не видели ли они его с кем-то.
Когда он уезжает, не нахожу себе места.
Поэтому я всегда рядом с ним.
Куда Савка — туда и я.
А за Савкой, надо сказать, приходится попрыгать, побегать, полетать. Он у меня неугомонный. Экстремал до мозга костей.
Профессиональный альпинист, серфер, яхтсмен, парашютист, байкер…
Ему всё мало: горы, волны, скорость, высота. Мамонтову нужно все время скидывать тестостерон и адреналин, поэтому он постоянно ищет острых ощущений.
Сначала я боялась. Плакала, когда он уходил в горы, думала: вдруг, не вернётся.
Потом поняла: если хочу быть с ним, то должна идти за ним. Даже если страшно. Даже если дети.
Как только Мамонтов сообщает, что душа позвала его в горы или на соревнования по скалолазанию, я тут же срываюсь с места.
Собираю детей, даже если они учатся, даже если беременна.
Потому что я должна быть с ним. Потому что без него я не я.
За всего годы нашей жизни я только раз не поехала с Савкой.
Четыре года назад на Алтай.
Мы должны были ехать вместе.
Я уже настроилась, собрала вещи, купила билеты. А потом...
Сейчас даже не помню, из-за чего мы поругались. Какая-то ерунда.
Может, он что-то не так сказал, и я прицепилась к его фразе.
Может, мне показалось, что он слишком долго смотрел на кого-то в кафе.
Короче, я закатила скандал — громкий, со слезами, с битьём посуды.
Кричала, что он меня не любит, что я ему надоела, что он хочет от меня отдохнуть.
А Мамонтов стоял и молчал. Потом сказал тихо: «Я поеду один. Ты не хочешь — не надо. Я не могу не ехать».
И уехал.
Один.
Впервые за много лет.
Я осталась. Дома, с детьми, с дурацкой ревностью и гордостью, которая не позволяла звонить первой.
Я ждала, что Савка извинится.
Хотя понимала, что он, в принципе, не был ни в чём виноват. Это я, я, я...
Жалею об этом все четыре года. Каждый день. Потому что моя душа тогда была не на месте.
Она металась, выла, рвалась за ним.
Я не спала ночами.
Смотрела на горы на фотографиях и представляла, как он там, один, без меня.
А вдруг ему было плохо? А вдруг он нуждался во мне? А вдруг...
Я гнала эти мысли. Гордость — дурацкое чувство. Она не греет ночами.
Савка вернулся через две недели. Загорелый, спокойный, чужой.
Неделю отогревался.
Неделю я впускала его обратно в своё сердце.
Мы не говорили об этом. Никогда. Ни слова. Но…
С тех пор внутри осталась заноза — маленькая и болючая.
Машуля в кресле, наконец–то, проваливается в глубокий сон.
Поправляю на ней плед, убираю волосы с лица. Какая же она красивая. Савкина копия. Те же брови, тот же разрез глаз.
Только боюсь, что будет такая же взрывная, как я. Господи, пронеси.
В гостиной тихо работает телевизор. Дети затихли, даже Ия отложила телефон и смотрит фильм. Слава что-то шепчет Платону, тот хихикает.
Илья уже клюет носом, привалившись к брату. Тишина такая, что слышно, как тикают часы на стене.
Я опять смотрю на телефон.
Тишина.
Савка, гаденыш, где ты?
Набираю снова. Абонент недоступен.
В голове проносится тысяча мыслей. Каждая хуже предыдущей — авария, сердечный приступ, другая женщина.
— Мам, папа скоро? — Ия появляется в дверях кухни, жуёт яблоко.
— Скоро, зай. Задержался на работе.
— А чего ты такая дерганая?
— Не выдумывай.
Дочуринка смотрит на меня тем особенным взглядом, который бывает только у девочек-подростков. Всё видят, всё понимают, но делают вид, что им плевать.
— Опять ревнуешь?
— Ия! — шиплю на дочь, не желая слышать правду.
— Ладно-ладно, молчу.
Дочь уходит, но на пороге оборачивается:
— Мам, папа тебя любит. Расслабься.
Легко сказать «расслабься».
Я стою у окна, сжимая телефон в руке, и смотрю на пустую улицу.
Фонарь мигает, как будто тоже нервничает.
Только ведь жизнь она такая: не буди лихо, пока оно тихо.
А у меня внутри уже гудит. Уже воет сирена.
И я не знаю, то ли это моя вечная паранойя, то ли предчувствие.
То ли я просто схожу с ума от любви к этому человеку.
Четыре года назад я его отпустила. И до сих пор не могу себе этого простить.
За окном вспыхивают фары.
Бросаюсь к двери. Но…
На полпути останавливаю себя.
Не побегу. Не покажу, что ждала.
Сделаю вид, что всё нормально.
Пусть думает, что я занята, что мне не до него.
Возвращаюсь к плите, помешиваю уже остывший соус.
Сердце колотится, как сумасшедшее. Гулко, сильно, бьет по вискам.
Слышу, как щелкает дверная ручка. И раздаются шаги в холле прихожей.
Его шаги. Я узнаю их из тысячи.
Сейчас он войдёт. Мой Савка. Моя любовь. Мой гадёныш. Мой огонь и моя вода.
И я устрою ему сцену. Потому что не могу иначе. Потому что любовь и ревность во мне — одно целое.
Потому что если я не выплесну это наружу, то взорвусь. Но…
Внутри, глубоко-глубоко, в самом тёмном уголке души, пульсирует мысль, которую я гоню прочь, но она возвращается снова и снова:
«А вдруг в этот раз тушить будет нечего?»
Глава 2Жизнь на гребне волны
Савва
Стою на пороге собственного дома и слышу дыхание жены ещё до того, как открываю дверь. Уверен. Маринка ждёт.
Не у окна, не в прихожей — она ждёт каждой клеткой своего чуткого организма, припав ухом к детской рации и одновременно сканируя пространство на предмет моего опоздания.
