Сижу в тишине, смотрю на своих мальчишек и думаю о том, что лихо проходит тогда, когда ты его и не ждёшь...
Глава 3Моё сладкое лихо
Савва
В дверях детской появляется Маринка. Прислоняется плечом к косяку, скрещивает руки под грудью.
Ткань домашнего платья натягивается так, что у меня тут же становится жарко в солнечном сплетении, и затягивается пружина в паху.
Маришка смотрит на меня, на спящих пацанов, снова на меня.
— Уснули? — спрашивает шепотом, чтобы не разбудить.
— Угу, — хриплю, думая, что я сейчас с ней сделаю.
Она кивает на Машкину кроватку:
— Малышандра отрубилась чуть ли не в тарелке с супом. Я еле умыла, — хихикает Мариха, глядя на нашу младшую.
Я встаю, бесшумно подхожу к любимке.
Беру за талию, притягиваю к себе.
Она утыкается носом мне в грудь, вдыхает глубоко, как будто надышаться не может.
— Пойдём. Я чай заварила, — шепчет в район моего сердца.
И мне становится жарко от желания обладать ею.
— Не хочу чай.
— А что хочешь?
Я молчу. Просто стою, держу её, чувствую, как бьётся её пульс — быстро, часто, как у пташки. Моя пташка. Моя хищная, бешеная, любимая пташка.
— Прости, что накричала, — шепчет она, не поднимая головы. — Я дура.
— Любимая...
— А ты мой дурак, — шепчет Маринка так сексуально, но у меня рвет ширинку.
— Знаю.
Моя заноза поднимает голову, смотрит мне в глаза.
В полумраке коридора её зрачки огромные, тёмные, бездонные.
— Ты на меня злишься?
— Нет, Мариш. Не злюсь.
— Врёшь.
— Не вру. Я на тебя злиться не умею. Только любить могу…
Она шмыгает носом, отворачивается, но я вижу, как дрогнули ее пушистые ресницы.
Моя гордячка. Лучше умрёт, чем покажет, что растрогалась.
Мы спускаемся на кухню.
Сажусь за стол, Маринка разливает чай по кружкам. Движения плавные, текучие. Платье–халат распахивается.
Вижу полоску кожи, ямочку между ключиц.
Чуть ниже три родинки между грудями.
Знаю каждую. Целовал тысячу раз.
Маришка садится напротив. Молчим.
Тишина такая тёплая, уютная, своя.
За окном фонарь мигает.
В гостиной тикают часы.
Рядом, как старик, ворчит холодильник.
Маринка зевает, трёт глаза кулаком так же, как Машка. Жест точь-в-точь.
— Устала?
— День был тот ещё. Машка с утра устроила концерт: «Хочу к папе, хочу к папе!» Я ей: «Папа на работе, вечером придёт». А она: «Нет, щас!» И в истерику. Потом Илья с Платоном подрались из-за пульта — чуть телевизор не разнесли. Пришлось разнимать и орать так, что, соседи Никитины — дед с бабкой позвонили. Ия огрызается на всё подряд, Слава опять в телефоне с утра до ночи...
— Тяжело с нами?
— Легко, — улыбается моя малыха.
И от этой улыбки у меня внутри всё переворачивается.
— Тяжело без вас.
Смотрю на неё и чувствую, как под рёбрами сжимается холодное, липкое чувство: не сегодня, завтра, все скажу.
— Марин...
— М–м–м?
— Я тебя люблю.
Мариха замирает с кружкой у губ. Смотрит поверх ободка.
— Чего это ты сегодня такой ласковый, Савка? Накосячил?
— Нет.
— Врёшь.
— Не вру.
Маринка ставит кружку, облизывает губы. Я слежу за этим движением — и в паху уже ноет. Твою ж дивизию.
Столько лет прошло, а она на меня действует, как в пятнадцать.
— Иди сюда, — говорю хрипло.
— Савва, чай...
— К чёрту чай.
Подхожу к ней, тяну за руку.
Мариша встаёт, смотрит снизу вверх. Такая маленькая, хрупкая. И такая моя.
— Ты чего? — шепчет, а сама уже дышит чаще.
— Хочу тебя.
— С ума сошёл? Дети не спят...
— Спят. Машка спит, эти двое дрыхнут без задних ног. Ия в наушниках, Слава в телефоне. Мы одни.
— Савва.., — стонет моя темпераментная «овниха».
— Тсс–с–с...
Целую её — медленно, смакуя.
Сначала просто касаюсь губ. Провожу языком по нижней, прикусываю.
Мариша выдыхает мне в рот:
— Мамонтов...
— Что, Мамонтов?
— Ты... ох...искуситель…
Углубляю поцелуй. Руки сами находят её тело — талию, бёдра, забираются под запах халат.
Кожа горячая, шёлковая. Моя. Всё моё.
— В спальню, — возбужденно выдыхает Маринка, отрываясь от моих губ. — Быстро. Там хоть звукоизоляция.
Подхватываю её на руки. Она смеётся, бьёт меня кулаком в грудь:
— Пусти, я тяжёлая!
— Врёшь.
— После пятерых-то?
— Врёшь, — повторяю я, несу её по коридору. — Ты весишь, как Машка. Кости одни.
— Зато ты у меня брутал накачанный...
Захожу в спальню, закрываю дверь ногой. Опускаю её на кровать, нависаю сверху.
Маринка смотрит на меня — глаза горят, губы припухли от поцелуя, грудь вздымается часто-часто.
— Красивая, — выдыхаю хрипло.
— Знаю.
— Наглая.
— Твоя школа, — язвит жена, показывая мне кончик остренького языка.
Смеюсь и целую её снова.
Теперь по-другому — жарко, жадно, как после долгой разлуки.
Она отвечает так же, царапает спину, стягивает с меня футболку. Я срываю с неё халат, и мы наконец кожа к коже.
— Савва...
— М–м–м?
— Я тебя так люблю... сил нет.
— Знаю, малыш. Я тоже.
Провожу рукой по её телу — от плеча до бедра. Знаю каждую линию и отметинку.
Вот здесь, под грудью, шрамик. Маринка в детстве упала с велосипеда.
Здесь, на животе, растяжки — после каждого ребёнка целовал их, говорил, что это её боевые награды.
Здесь, на внутренней стороне бедра, родинка в виде сердечка. Смешная.
— Что ты там смотришь? — шепчет жена.
— Любуюсь.
— Извращенец.
— Твой извращенец.
Сначала вылизываю ее. Делаю все так, как мы любим оба.
Потом вхожу медленно, чувствуя, как она выгибается, как хватает ртом воздух, как сжимает мои плечи.
Мы двигаемся в темноте, как одно целое.
Стоны она прячет в моём плече, чтобы дети не услышали. Но…
Я чувствую вибрацию, чувствую, как дрожит её тело.
— Сильнее, — шепчет она. — Савва, еще сильнее.
Я ускоряюсь. В голове — ни одной мысли, только она, только наша близость.
Её запах, её вкус, её сдавленные крики, её ногти на моей спине.
Мы летим в пропасть вместе, и это лучшая пропасть в моей жизни.
Маришка кончает первой — резко, выгнувшись дугой, закусив губу до крови.
Ловлю её крик ртом и проваливаюсь следом, чувствуя, как мир схлопывается до размеров её тела.
Мы лежим в темноте.
Я — на спине, она — у меня на груди. Чертит пальцем узоры на моей коже.
Глажу её по волосам, по плечам, позвоночнику, бедрам. Тишина. Та самая, ради которой я готов терпеть ее забубоны.
— Савва?
— М–м–м?
— Просто не ври мне, — шепчет она в темноту. — Никогда. Слышишь? Лучше правду скажи, как есть…
— Слышу.
— Если ты мне соврёшь, я тебя убью. Прямо во сне. И в борще сварю. И скормлю собакам.
— У нас нет собак.
— Куплю специально.
Я улыбаюсь. Целую любимую макушку.
— Ты у меня еще тот боевой хомячок.
— Нет… Я сука… цепная, — поправляет она. — Ты сам говорил.
— Нет… Ты у меня «ЗОЯ» — змея особой ядовитости.
— Вот именно. Так что не ври, Мамонтов. Я всё могу простить, кроме вранья.
После слов Марихи у меня внутри всё обрывается. Если бы ты знала, Марина. Если бы ты знала.
Жена засыпает быстро.
Дыхание ее выравнивается, тело расслабляется, рука на моей груди тяжелеет.
Я смотрю в потолок и чувствую, как холодное, липкое чувство под рёбрами разрастается, заполняет грудную клетку, душит.
Завтра.
Завтра я должен сказать ей правду.
Смотрю на свою спящую красавицу.
На разметавшиеся по подушке волосы.
На безмятежное лицо, на котором ни следа от недавней бури.
Она такая красивая во сне. Такая беззащитная.
И я тот человек, который завтра эту беззащитность разорвёт в клочья.
Маринка вздрагивает, бормочет:
