— Десять минут.
Он отключается. Эти десять минут растягиваются в вечность.
Я хожу по комнате, потому что лежать невозможно. Во время схватки останавливаюсь и опираюсь о стол. Мама растирает поясницу. Отец мечется между окном и печью, подбрасывает дрова, хотя в доме и без того жарко.
Наконец сквозь вой метели прорывается рёв трактора.
Жёлтые фары появляются возле калитки. Степан не глушит двигатель. Он вбегает в дом весь в снегу, с обледеневшими бровями и мокрым воротником.
— Дорога есть. Ненадолго.
Он заворачивает меня в одеяло и выносит на улицу.
Ветер сразу бьёт в лицо. Дышать невозможно. Снег колет кожу, забирается за ворот. Степан разворачивается спиной к метели, закрывая меня собой, и несёт к трактору по узкой расчищенной колее.
Мама пытается идти следом.
— Нина Петровна, места нет! — кричит Степан. — Андрей Николаевич, оставайтесь с ней. Позвоню из больницы!
— Я должна быть с дочерью!
— Мама, оставайся!
Она замирает возле калитки, прижимая платок к груди.
— Береги их! — кричит отец.
— Своих берегу! — отвечает Степан.
В кабине тесно. Он усаживает меня на сиденье, укутывает вторым одеялом и закрепляет ремень. Сумку бросает под ноги.
Я смотрю на него.
— Ты замёрз.
— Ерунда.
Его губы посинели, а руки едва сгибаются. Степан снимает мокрые перчатки, бросает их на пол и берётся за рычаги голыми пальцами.
Трактор трогается.
Мы пробиваемся через деревню. Фары выхватывают верхушки заборов, занесённые машины и чёрные ветви деревьев. Снег мгновенно заполняет расчищенную колею за нами.
Степан не смотрит по сторонам. Он видит только дорогу.
— Не засыпай, — говорит он.
— Я не сплю.
— Разговаривай со мной.
— О чём?
— О детях.
Я сжимаю край одеяла.
— Сын будет похож на тебя.
— Почему?
— Такой же упрямый. Решил родиться и никого не спрашивает.
— А дочь?
— Дочь умнее. Наверное, пытается его остановить.
Степан улыбается, но улыбка сразу исчезает, когда трактор налетает на плотный сугроб.
Кабину трясёт. Колёса буксуют, двигатель ревёт. Снег поднимается перед лобовым стеклом сплошной стеной.
Мы останавливаемся.
— Стёпа…
— Сиди.
Он включает заднюю передачу, отступает на несколько метров и снова идёт вперёд. Трактор ударяется в сугроб. Отвал зарывается, машина вздрагивает и медленно, по сантиметру, проталкивается дальше.
Я зажмуриваюсь во время новой схватки.
— Дыши! — кричит Степан сквозь рёв мотора.
— Не могу!
— Можешь! На меня смотри!
Я поворачиваю голову. Он ведёт одной рукой, другую протягивает мне. Я хватаюсь за неё и сжимаю до боли.
Трактор вырывается из сугроба.
Впереди появляются мигающие синие огни.
Скорая стоит возле старого моста, наполовину занесённая снегом. Водитель и фельдшер расчищают колёса лопатами. Увидев нас, они бросаются навстречу.
Степан останавливается рядом, выскакивает из кабины и передаёт меня им на руки.
— Срок? — спрашивает женщина-фельдшер.
— Тридцать вторая неделя. Двойня, мальчик и девочка.
— Схватки давно?
— Меньше часа. Воды отошли.
Меня укладывают на носилки и заносят в машину. Степан пытается войти следом, но водитель удерживает его за плечо.
— Нам отсюда не выбраться.
— Выберетесь.
— Дорогу заметает.
— Пойдёте за мной.
— До райцентра больше тридцати километров.
— Значит, тридцать километров пойдёте за мной.
Степан наклоняется ко мне.
— Я впереди. Ты меня видишь.
Через задние окна скорой действительно видны тракторные огни.
Двери закрываются.
Фельдшер снимает с меня мокрые вещи, измеряет давление и прикрепляет к животу датчики. Из маленького прибора доносится быстрый стук.
— Оба сердца есть, — говорит она.
— С ними всё хорошо?
— Сейчас хорошо. Постараемся довезти.
— А если не успеем?
Она не отвечает.
Скорая трогается. Её мотает из стороны в сторону, колёса проваливаются в рыхлый снег, но впереди идёт трактор Степана. Он принимает на себя сугробы, разбивает перемёты и оставляет широкую колею.
Иногда метель полностью скрывает его.
Тогда я перестаю дышать.
Через несколько секунд жёлтые огни снова проступают в белой мгле.
Он не исчезает.
Схватки идут почти без перерыва. Фельдшер надевает перчатки, раскрывает сумку с инструментами и созванивается с больницей.
— Готовьте операционную, — говорит она. — Двойня, тридцать две недели, родовая деятельность активная. Да, сердцебиение пока стабильное.
Пока.
Я цепляюсь за край носилок.
— Они выживут?
Женщина смотрит мне в глаза.
— Районная больница предупреждена. Там ждёт детская бригада. Ваша задача сейчас не паниковать и слушать меня.
— Я слушаю.
— Если почувствуете давление вниз, сразу говорите.
Оно появляется через несколько минут.
Фельдшер бледнеет и требует у водителя ехать быстрее. Машина ускоряется, подпрыгивает на колее и снова тормозит.
Впереди вырастает новый перемёт.
Трактор зарывается в него по самый капот.
Степан сдаёт назад, разгоняется и ударяет снова. Снег рассыпается, но отвал не проходит.
Скорая останавливается.
— Нет, — шепчу я. — Только не сейчас.
Через окно вижу, как Степан выпрыгивает из кабины. Ветер едва не сбивает его с ног. Он хватает лопату и начинает отбрасывать снег от отвала.
Водитель скорой бежит помогать.
Двое мужчин исчезают в метели. Иногда показываются только их спины. Снег сразу покрывает одежду, заметает следы, липнет к лицам.
— Мы можем развернуться? — спрашивает фельдшер.
— Некуда, — отвечает водитель из рации. — Сзади уже замело.
Мы оказываемся заперты посреди белого поля.
Я кричу от новой схватки. Фельдшер оказывается рядом.
— Не тужьтесь!
— Не могу!
— Дышите часто. Вот так. Смотрите на меня.
Но я смотрю в окно.
Степан бросает лопату, забирается в кабину и заводит трактор. Водитель толкает снег перед колёсами. Машина ревёт, дёргается и внезапно прорывает перемёт.
Скорая идёт следом.
Дальше дорога становится немного легче. Поля заканчиваются, с двух сторон поднимается лес. Деревья принимают на себя ветер. Трактор прибавляет скорость.
Вдали появляются огни райцентра.
— Вижу больницу! — кричит водитель.
Я не успеваю обрадоваться. Боль накрывает так сильно, что мир распадается на белый свет, шум двигателя и голос фельдшера.
— Не закрывайте глаза! Дарья, слышите меня?
— Слышу.
— Ещё немного.
Красное здание больницы возникает за снежной завесой неожиданно. Возле приёмного отделения ждут люди в белых халатах. Двери скорой распахиваются ещё до полной остановки.
Меня перекладывают на каталку.
— Муж… — шепчу я.
Степан спрыгивает с трактора и бежит к нам. Он весь покрыт ледяной коркой. На щеке кровоточит царапина, голые руки красные от мороза.
— Я здесь.
Он хватает меня за пальцы, пока каталка несётся по коридору.
— Дети…
— Слышишь? — говорит Степан, бежит рядом и наклоняется ко мне. — Они Тихоновы. Значит, справятся.
— Обещай, что будешь с ними, если…
— Никаких «если».
— Стёпа…
— Ты сама с ними будешь. И я буду. Все вместе.
Возле двустворчатых дверей его останавливают.
— Дальше нельзя.
Степан не разжимает пальцев.
— Я с женой.
— Ждите в коридоре.
— Я должен быть рядом.
— Вы мешаете. Нам нужно спасать вашу жену и детей.
Только после этих слов он отпускает меня.
Каталку увозят. Последнее, что я вижу перед закрывающимися дверями, — его лицо.
Испуганное, обветренное, родное.
В родильном отделении ярко и жарко. Вокруг появляются люди. Кто-то задаёт вопросы, кто-то разрезает на мне одежду, кто-то снова ставит датчики.
— Первый ребёнок лежит правильно, — говорит врач. — Второй поперёк. Операционную готовим.
