— Они живы?
— Оба живы. Не тратьте силы на разговоры.
Мне дают подписать бумагу. Ручка прыгает в пальцах, вместо фамилии выходит неровная линия.
— Мужу скажите…
— Всё скажем.
Меня везут дальше. Потолочные лампы одна за другой проплывают над головой. Я считаю их, чтобы не потерять сознание.
Одна.
Две.
Три.
За четвёртой начинается новый приступ боли.
Я кричу и зову Степана, но он остаётся за дверью.
Степан
Я стою посреди коридора и смотрю на красную лампу над операционной. С тулупа стекает вода. На полу образуется тёмная лужа, но никто не требует переодеться или уйти.
Медсестра приносит бахилы и халат.
— Наденьте хотя бы это.
Но я не слышу.
— Мужчина!
Вздрагиваю, беру одежду и натягиваю её поверх мокрой рубашки.
— Что там?
— Врачи работают.
— Дети живы?
— Пока да.
Слово ударяет сильнее кулака.
Пока.
Медсестра исчезает за дверью. Остаюсь один.
Я привык действовать. Могу починить двигатель, построить дом, вытащить машину из кювета и пробить дорогу через метель. Любую беду можно встретить руками, силой, упрямством.
Но сейчас руки бесполезны.
Сажусь на жёсткую скамью, сцепляю пальцы и опускает голову. Кожа на костяшках лопается от мороза. Из ран выступает кровь.
За дверью звучат быстрые команды.
— Давление падает.
— Систему сюда.
— Сердцебиение первого…
Дальше не разбираю. Поднимаюсь и подхожу к двери.
— Дарья, — шепчу.
Ответа нет. Отступаю к стене.
На другом конце коридора висит маленькая икона. Раньше не замечал её. Потемневший лик, простая деревянная рамка и лампадка, в которой дрожит слабый огонёк.
Подошел ближе.
Я не знаю молитв. В детстве мать учила креститься, но с тех пор прошли десятилетия. Я не заходил в храм, не просил помощи и привык рассчитывать только на себя.
Теперь рассчитывать больше не на кого.
Неловко поднимаю руку и касаюсь лба, груди, плеч. Путаюсь, начинаю снова.
— Я не умею, — произношу я тихо. — Ты уж прости.
Огонёк в лампадке вздрагивает.
— Мне ничего не надо. Дом есть. Работа есть. Я и без остального проживу. Только их оставь.
Он смотрит на закрытые двери.
— Всех троих. Слышишь? Не выбирай. Я не смогу выбрать.
Голос ломается.
Опускаюсь на колени прямо на холодный больничный пол.
— Забери что хочешь. Силу забери. Дом. Всё хозяйство. Трактор тот забери, если надо. Только Дашу не трогай. И детей. Они ещё ничего не видели. Я им кроватки сделал. Веранду. Собаку завёл. Дочка меня даже по щеке толкает, когда я с ней разговариваю.
Закрываю лицо окровавленными руками.
— Я обещал их беречь. Помоги мне обещание выполнить.
Коридор молчит.
За окнами воет метель. Ветер бросает снег в стёкла, будто пытается добраться и сюда. Часы над постом отсчитывают секунды.
Я остаюсь на коленях.
Не знаю, сколько прошло времени. Пять минут или целая жизнь.
Красная лампа над дверью гаснет.
Я медленно поднимаюсь.
Ручка поворачивается. Дверь открывается, и в коридор выходит акушерка в маске и белом халате.
Делаю к ней шаг и в наступившей тишине раздаётся крик младенца.
Тонкий, слабый, но живой.
Замираю.
А через мгновение отвечает второй крик.
Эпилог. Воскресенка
Над лугом плывёт запах свежескошенной травы.
Сено лежит длинными ровными валками, золотится под солнцем и шуршит от лёгкого ветра. Где-то за рекой гудит трактор. Ему отвечает стрекот кузнечиков, мычание Зорьки и редкий лай Грома.
Прошел год.
Иногда мне кажется, что та зимняя ночь случилась вчера. Я всё ещё помню белую дорогу, жёлтые огни трактора и два слабых младенческих крика за дверью операционной.
Ваня и Машенька родились крошечными. Первые недели они лежали в прозрачных боксах, опутанные проводами. Степан каждый день стоял возле них и убеждал врачей, что дети просто маленькие, а характер у них крепкий.
Он оказался прав.
Теперь наши двойняшки лежат в тени под старой берёзой и агукают на весь двор.
Ваня размахивает руками, пытаясь поймать солнечный зайчик. Машенька переворачивается на живот, упирается ладошками в одеяло и сердито пыхтит. Она осваивает ползание и не собирается ждать брата.
Рядом дремлет Гром.
За год он превратился из нескладного щенка в огромного пса с мощными лапами и лохматым хвостом. Но стоит Машеньке схватить его за ухо, как грозный сторож открывает один глаз и терпеливо вздыхает.
— Не мучай собаку, разбойница, — говорит мама.
Она сидит возле одеяла в плетёном кресле, которое Степан сделал специально для неё. На коленях лежит недовязанный детский носок, но мама давно забыла о спицах. Всё её внимание принадлежит внукам.
Нина Петровна цветёт.
После болезни она будто получила вторую молодость. Румянец вернулся к щекам, глаза сияют, а в волосах всё чаще появляются новые заколки. Мама уверяет, что следить за собой её заставляют дети.
— Не могу же я ходить перед внуками старухой, — объясняет она.
— Они ещё не понимают, во что ты одета.
— Машенька всё понимает.
Будто подтверждая её слова, дочь поворачивает голову и улыбается беззубым ртом.
Мама тут же подхватывает её на руки.
— Вот видишь? Бабушкина красавица.
— А Ваня чей?
— Ваня дедушкин. Такой же серьёзный.
Отец неподалёку переворачивает сено деревянными граблями. Услышав своё имя, он распрямляется и смотрит в нашу сторону.
— Нечего ребёнка обзывать. Нормальный парень.
Ваня дёргает ногами и радостно визжит.
— Очень серьёзный, — соглашаюсь я.
Мне пора в школу.
Большинство учеников на каникулах, но для будущих первоклассников устраивают подготовительные занятия. В моём классе сидят восемь дошколят. Они учатся держать ручку, различать звуки и не выкрикивать ответы всем одновременно.
Последнее даётся труднее всего.
— Дарья Андреевна, а корова умеет плавать? — спрашивает Алёша, пока мы разбираем слово «молоко».
— Наверное, умеет.
— А ваша плавала?
— Зорька предпочитает стоять на берегу.
— А коза?
— Наша Зина однажды упала в корыто.
Дети хохочут. Я пытаюсь вернуть их к буквам, но теперь всем срочно нужно узнать, как вытащили козу и почему она туда полезла.
Я смотрю на маленькие лица и улыбаюсь.
Когда-то работа в сельской школе казалась мне временной. Я собиралась немного пожить у родителей, прийти в себя, а потом вернуться в город. Мне казалось, настоящая жизнь осталась там: в большой квартире, шумных улицах и престижной гимназии.
Теперь я знаю, как ошибалась.
Настоящая жизнь ждала меня здесь.
Она будит по ночам плачем, заставляет укачивать сразу двоих и смеяться от усталости.
Я счастлива так, как даже не мечтала.
После занятий иду домой пешком. Дорога петляет между домами, спускается к реке и снова поднимается. Возле калитки меня встречает Гром. Он тычется мордой в ладонь, обнюхивает сумку, а потом бежит докладывать всем о моём возвращении.
На веранде мама кормит Ваню с ложки.
Каша оказывается на его щеках, носу, рубашке и почему-то на ухе Грома. Машенька стучит ладонями по столу, требуя свою порцию.
— Как вы тут?
— Прекрасно, — отвечает мама. — Только твой сын не любит гречку.
— Он любит. Просто не на лице.
Я забираю ложку. Ваня видит меня и тянет руки.
— Мама, — произносит он неразборчиво.
Я замираю.
Возможно, это просто случайный набор звуков. Возможно, он вообще имеет в виду кашу. Но сердце всё равно переворачивается.
— Слышала? — спрашивает мама. — Он тебя позвал.
Я прижимаю сына к себе и целую липкую щёку.
— Слышала.
Машенька немедленно возмущается, что всё внимание достаётся брату. Приходится брать и её. Дочь хватает меня за волосы, Ваня тянется к её банту, оба кричат, а Гром прыгает вокруг, решив, что началась весёлая игра.
