Предатель. Я сотру тебя! (СИ) - Жасмин Лия

Она не сопротивлялась, позволила вывести себя из кабинета, как манекен. Они молча прошли через приемную, вышли на улицу. Утреннее солнце било в глаза, казалось, оно освещает все их позор.

Борис открыл ей дверь машины. Она механически села. Он завел двигатель и отъехал от клиники, свернув в первый же переулок. Остановил машину и выключил зажигание.

В салоне повисла гробовая тишина.

Он повернулся к ней. Она сидела, сгорбившись, и смотрела в свое отражение в стекле.

— Ну что, Анна? — его голос прозвучал тихо, но каждое слово было как удар. — Стоила игра свеч? Этот дешевый спектакль? Эти истерики? Надежда, что я, как последний идиот, поведусь на это и брошусь тебя спасать?

Она ничего не ответила.

— Моя мать тебе это посоветовала? — спросил он, уже зная ответ.

Она молча кивнула, не поворачивая головы.

Борис коротко, беззвучно усмехнулся.

— Поздравляю. Вы с матерью добились своего. Окончательно и бесповоротно уничтожили все, что между нами могло быть. И без того призрачное.

Он запустил двигатель.

— Я отвезу тебя домой. С этого момента наши пути расходятся. Навсегда. Если ты попытаешься связаться со мной, с моими детьми или с Лизой, ты пожалеешь об этом. У меня есть все доказательства твоей лжи. Не заставляй меня ими воспользоваться.

Она продолжала молчать. Она была разбита. Ее козырь оказался пустым. Ее триумф обратился в прах.

Он довез ее до дома, остановился у подъезда. Она вышла из машины, не сказав ни слова, и, не оглядываясь, побрела к входной двери.

Борис смотрел ей вслед. Он не чувствовал ничего, кроме огромной, всепоглощающей усталости. Одна ложь разоблачена. Но это не возвращало ему семью. Не смывало его вины. Оно лишь очищало путь для следующего, самого трудного шага — разбирательства с самим собой. С тем, как он дошел до жизни такой. И начинать это разбирательство нужно было в одиночестве. В гробовой тишине его пустого пентхауса.

Глава 53

Вечер за окном был тихим и бархатным. В квартире пахло жареным картофелем с грибами — Катя сама вызвалась помочь с ужином, и теперь они обе, уставшие, но довольные, разбирали посуду после еды.

Лиза наблюдала за дочерью украдкой. Всего несколько недель регулярных встреч с Кариной Игоревной, а изменения были налицо. Катя не стала веселее или беззаботнее — нет, детская легкость к ней уже не вернулась. Но появилась какая-то внутренняя собранность, осознанность. Она чаще смотрела в глаза, не отводила взгляд сразу. И главное — начала говорить. Не монологами, а короткими, обрывистыми фразами, но они были о главном.

«Сегодня на сеансе мы рисовали гнев. Я нарисовала его в виде черной тучи. Марина Игоревна сказала, что туча когда-нибудь обязательно прольется дождем и уйдет».

«Миша звонил, спрашивал про мою физику. Сказал, что если я получу пятерку за четверть, он купит мне тот набор маркеров для скэтчинга, который я хочу».

Это были маленькие, но такие важные ростки нормальности. Лиза ловила каждое слово, благодарная психологу и самой дочери за это мужество — шаг за шагом возвращаться к жизни.

— Спасибо за помощь, солнышко, — улыбнулась Лиза, ставя последнюю тарелку в сушку. — Пойдем, посмотрим какой-нибудь фильм?

— Давай, — кивнула Катя и потянулась за телефоном, который лежал на столе. — Я только быстро проверю, что там в группе класса задали.

Лиза вытерла руки и направилась в гостиную, раскладывая на диване плед. Она уже представляла себе этот тихий, уютный вечер — две чашки чая, какой-нибудь легкий фильм, тепло дочери рядом.

Тишину внезапно разорвал сдавленный, горловой звук. Лиза обернулась.

Катя стояла у стола, уставившись в экран телефона. Ее лицо, еще секунду назад спокойное, стало мертвенно-бледным. Губы дрожали. Пальцы так сильно сжали смартфон, что костяшки побелели.

— Катя? Что случилось? — тревожно спросила Лиза, делая шаг к ней.

Дочь ничего не ответила. Вместо этого она медленно, как во сне, повернула телефон к матери.

На экране была фотография. Старая, сделанная, судя по всему, пару лет назад на отдыхе в Крыму. Они впятером: она, Борис, маленькая, улыбающаяся Катя с бантами, Миша-подросток, смущенно улыбающийся в камеру, и… Ирина Викторовна, сидящая в центре, как глава клана. Все загорелые, счастливые. Идиллия. Та самая, которую они когда-то считали нерушимой.

Фотографию выложила Ирина Викторовна. Подпись: «Светлой памяти о счастливых днях. Семья — это навсегда». Хештеги: #семья #любовь #непроходящиеценности #внуки.

Это был идеально рассчитанный удар. Удар ниже пояса, прикрытый слащавой сентиментальностью.

— Она… она специально, — прошептала Катя, и ее голос сорвался. Слезы, которые она, казалось, научилась контролировать, хлынули ручьем. — Она знает, что я захожу! Она знает! Зачем? Зачем она это делает?!

Лиза взяла телефон из ее дрожащих рук. Гнев, горячий и острый, волной подкатил к горлу. Как же она ненавидела эту ядовитую войну! Как ей надоели эти пассивно-агрессивные уколы!

Но она посмотрела на дочь. На ее содрогающиеся плечи, на беззащитное, искаженное болью лицо. И гнев уступил место чему-то другому — огромной, всеобъемлющей жалости и решимости.

Она положила телефон на стол экраном вниз, словно отсекая доступ к тому яду, что исходил от него.

— Она делает это потому, что больно и одиноко ей, Катя, — сказала Лиза тихо, но очень четко. — Она потеряла контроль. Над твоим папой, надо мной, над вами с Мишей. И это единственный способ, который она знает, чтобы напомнить о себе. Это не про тебя. Это про ее боль.

— Но мне больно! — выкрикнула Катя, и в ее крике была вся накопленная за месяцы обида. — Я смотрю на эту фотографию и понимаю, что этого больше никогда не будет! Никогда! Мы никогда не будем такими же!!

Лиза подошла и обняла ее. Крепко-крепко, чувствуя, как мелкая дрожь бежит по телу дочери.

— Да, кончено, — согласилась она, гладя Катю по волосам. — Та семья, что на фотографии, ее нет. Она была красивой, но… хрупкой. Как стеклянный шар. Он упал и разбился. И мы не можем склеить его обратно, чтобы он выглядел так же.

Катя рыдала, уткнувшись лицом в ее плечо.

— Но знаешь что? — продолжила Лиза. — Мы можем построить новую. Другую. Не такую картинную, может быть. Но настоящую. Где не будет лжи, где не будут ранить специально. Где мы с тобой, и Миша, будем честны друг с другом. И это будет крепче, потому что мы будем знать цену доверию.

Она говорила это, сама нуждаясь в этих словах. Потому что, глядя на ту фотографию, ее тоже пронзил острый клинок ностальгии по тому, что казалось простым и ясным. По тому времени, когда будущее виделось прямым и светлым путем.

Она увела Катю с кухни, усадила на диван, укрыла пледом. Включила телевизор, нашла какой-то старый, дурацкий комедийный сериал. Не для того, чтобы его смотреть, а для того, чтобы создать фон, чтобы заполнить тишину, в которой так громко звучало эхо прошлого.

Катя постепенно успокоилась, ее дыхание выровнялось. Она прижалась к матери, и теперь это было не отчаянное цепляние, а поиск утешения.

Лиза сидела, обняв дочь, и смотрела на экран, не видя его. Да, боль еще свежа. Раны затягиваются, но шрамы будут напоминать о себе при каждой перемене погоды. Таким «сменам погоды» и были вот такие случайные, подлые встречи с призраками прошлого.

Но она не позволит этому призраку испортить их нынешний вечер. Не позволит свекрови снова украсть у них покой.

Она дождалась, когда Катя окончательно успокоится и даже улыбнется какой-то шутке из сериала.

— Знаешь, — сказала Лиза, — а ведь у меня есть кое-что поинтереснее старой фотографии. Эскизы новой коллекции для салона. Хочешь посмотреть? Там есть несколько смелых идей для молодежи. Мне нужен твой взгляд, как самого строгого критика.

Катя посмотрела на нее с удивлением, затем кивнула. В ее глазах появился искорки интереса. Боль отступала, уступая место живому делу.

Лиза пошла за папкой с эскизами. Она понимала: путь исцеления будет долгим, с такими вот откатами назад. Но главное — они на этом пути вместе.