Тарский горячий твой (СИ) - Дюран Хельга

Заметавшись по комнате, я принялась натягивать на себя остальную одежду одной рукой, другой всё ещё прижимала телефон к уху. В голосе полицейского прорезалась сталь:

— К Ивану не суйтесь, поняли? Я сейчас отправлю к нему ребят, чтобы проверили. А вы оставайтесь на месте.

Я уже подхватила куртку. Нашарила ботинки, ключи.

— Ага.

— Девушка, вы меня услышали? Это не геройство. Это опасно.

— Услышала! До свидания!

И сбросила. Потому что, если бы не сбросила, Павел продолжал бы говорить разумные вещи. А разумные вещи сейчас были не к месту. Разумные вещи говорили: сиди дома, Пономарёва. Не глупи!

Но я должна была ехать.

Потому что Иван был без телефона. Потому что, как бы я ни орала себе в голову, что Марков дурак, трус, сволочь, предатель и пусть сам разгребает, — ноги уже несли меня к двери.

Дорога до его коттеджа казалась бесконечной. За окном такси мелькали фонари, снег, дома. Я сидела на переднем сиденье, вцепившись пальцами в колени, и молилась всем богам, которых знала, всем ангелам, в которых не верила, всем случайным святым, чьи имена слышала по телевизору.

Чтобы успеть. Чтобы Ваня был жив.

И чтобы он больше никогда, никогда не говорил мне: «Я не знаю, кому верить». Потому что сейчас я знала, верить надо было мне, идиот ты асфальтный. Только мне. И никому больше.

В доме Маркова горел свет. На первом этаже горело всё. На втором — тоже.

Во дворе стояла чужая машина. Чёрный внедорожник, тонированный до черноты, боком к воротам, будто его бросили как попало, на скорую руку.

У меня внутри всё провалилось. Сердце ухнуло вниз, оставив в груди пустоту.

43. Юля

Ворота были сильно приоткрыты. Не заперты, не захлопнуты. Вот это и пугало сильнее всего.

У Маркова ничего не бывало приоткрытым. У него даже дверцы шкафов закрывались так, будто проходили военную подготовку. У него всё было на своих местах, всё щёлкало, всё запиралось. А тут — открыто. Нараспашку. Как после набега.

Я прошла во двор почти беззвучно. Снег скрипел, но ветер глушил шаги. Я ступала по-волчьи, стараясь не шуметь, хотя сердце колотилось так, что, казалось, его слышно за километр.

На крыльце заскулил Угрюмый и заскрёб лапами по двери, как будто ему не терпелось пробраться в дом. Я прислушалась, пытаясь услышать хоть что-то.

И тут дверь резко распахнулась. Свет из прихожей ударил в глаза, ослепил на секунду. Я не успела отскочить. Не успела спрятаться. Один из людей Кулясова — широкий, в чёрной куртке, с короткой стрижкой — вышел на крыльцо и увидел меня.

Наши взгляды встретились.

Секунда. Две.

— Эй!

Угрюмый зарычал на бандита, и я рванула в сторону. Даже не думала куда, не планировала маршрут. Просто побежала. По двору, скользя по снегу, обдирая руки о кусты, задыхаясь от холода и ужаса.

— Стоять! — рявкнули за спиной.

Я побежала ещё быстрее. Сзади топали. Двое, трое — не разобрать. Матерились. Кто-то поскользнулся, выругался громко, сочно.

Я метнулась за угол дома, туда, где был задний двор.

И увидела вольер.

Яша.

Огромная клетка из толстой проволоки и брёвен. Дверца, задвинутая на простую щеколду.

Мой мозг сначала сказал: ты с ума сошла. Потом: а варианты? Вариантов не было.

Я рванула туда, нырнула в отверстие, через которое кормили медведя. Не влезла — влетела рыбкой.

Медведь переполошился. Вскочил, уставившись на меня.

— Яша, миленький, только не ешь меня сейчас, ладно? Пожалуйста. Потом съешь, но только не сейчас.

Он фыркнул, встряхнулся, шагнул ко мне.

Через секунду на задний двор выбежал первый бандит. Потом второй. Я вжалась в стенку вольера, в самую глубь, рядом с Яшей. Зажала рот ладонью, задержала дыхание.

Медведь тяжело поднялся на задние лапы.

Господи. Он был огромный. Когда он просто ел из миски, ворочался в вольере, фыркал — казался почти милым. Домашним. Почти псом. Но сейчас, когда он стоял рядом, а за решёткой ходили бандиты, он уже не был милым. Он был стеной из шерсти, зубов и когтей.

Яша сделал шаг ко мне. Я почти перестала дышать. В голове билась одна мысль: сейчас он меня сожрёт, и это будет самый идиотский способ умереть в истории человечества.

— Яша, — прошептала я едва слышно. — Это я. Юля. Я тебя кормила. Помнишь? Кашу там, мясо. Я тебе даже печенье давала. Не время сейчас устраивать дегустацию. Давай потом. Договорились?

Он ткнулся носом мне в плечо. Тёплым. Влажным. Шершавым. И встал передо мной. Как стена. Как гора. Как живой, дышащий бастион.

Снаружи кто-то выругался. Голоса звучали ближе.

— Где девка?

— Тут была! Я видел, как она за угол свернула!

— Осмотри сарай. И подсобку. И поленницу. Где угодно ищи, она не могла далеко уйти!

Я видела их сквозь решётку. Два силуэта метались по двору, заглядывали за угол, в сарай, к поленнице. Один подошёл к вольеру.

Яша зарычал.

Низко. Страшно. Так, что у меня внутри все органы решили эвакуироваться в пятки. Звук, от которого кровь стынет в жилах.

Мужик отпрыгнул.

— Да ну нахуй!

— Что там?

— Медведь там! Живой!

— А девка?

— Какая девка, ты больной? Там медведь! Самый настоящий! Я его через сетку видел!

— И чё? Вдруг эта сучка у него прячется?

— Да и хер с ней. Я туда не полезу! Я жить хочу.

Я зажмурилась и прижалась спиной к деревянной стенке. Зажмурилась и молилась уже медведю.

Спасибо тебе, Яша. Я потом тебе ведро мёда куплю. Или два. Или целую пасеку. Или заведу тебе подружку. Что хочешь. Только не отходи от меня.

— Вылезай, Юленька. Поговорим. По-хорошему. Без шума. Без лишних свидетелей.

Яша зарычал громче. Гулко, предупреждающе.

Бандит рассмеялся:

— Вот это цирк. Девка в клетке с медведем. Надо же, как жизнь-то тебя потрепала — от Москвы до сибирского зоопарка.

Я закрыла глаза. Страх был такой, что хотелось кричать. Орать во весь голос, звать на помощь, биться в истерике. Но я молчала. Вцепилась пальцами в шерсть Яши и молчала.

— Выходи, или мы твоего Ванечку на лоскуты порежем, — пригрозили бандиты, стуча пистолетами по решётке.

Яша занервничал. Я дёрнулась к двери клетки, но он меня опередил, перекрывая дорогу. Выпускать меня из клетки он явно не собирался.

— Пусти! Я не могу тут сидеть! — прошептала я в отчаянии. — Там Иван! Он один! Они его убьют!

Но Яше было плевать на мои мольбы. Носом он затолкал меня в угол, где у него была нора из соломы и тряпок. Я уже даже пищать не могла. Казалось, сердце сейчас остановится.

Наверное, он так готовится меня сожрать?

44. Иван

Кулясов прошёл в гостиную и сел в моё кресло.

В моё!

Вот вроде бы дом захватили вместе со мной, а меня первым делом перекосило именно от этого, от того, как он развалился там, где даже Саня обычно спрашивал: «Можно?»

А этот — пришёл, как к себе. Любопытно, в Москве все такие наглые или это только с семейством Кулясовых мне так не повезло?

— Удобно? — спросил я.

Фёдор усмехнулся, откинулся на спинку, положил ногу на ногу.

— Нормально. Живёшь ты неплохо, для колхоза. Дом шикарный, тачку тоже во дворе имел возможность оценить. Завод у тебя, да?

— Встань.

Он приподнял бровь.

— Чего?

— С кресла встань.

Он засмеялся. Спокойно, с ленцой. Будто я его развлекаю, будто мы тут не вопросы жизни и смерти решаем, а просто два мужика за жизнь трепятся.

— Мы тебя сейчас бить будем, — пригрозил Фёдор. — Больно.

Да, блять, за что? Я им ничего не сделал. С Ириной у нас ничего не было, слава тебе Господи. Денег я у Феди не брал, имущество его не портил, не хамил, не грубил.

Обидно, вообще-то.

Я уже сегодня отхватил по башке не за что, поэтому так было похрен на угрозы Кулясова, что словами не передать.

А может, мне Юля коньками мозги стрясла, вот у меня и отбило чувство самосохранения? Главное — её тут нет, а остальное неважно. Пусть делают со мной, что хотят, хоть убивают. За любимую девушку и умереть можно.