Гвоздика лесная - Синюк Виктория Александровна

24

— Ты спрашиваешь, как я нашла Кенни? — Джейн улыбнулась. — Он умер — ия подобрала его, чтобы похоронить. Вы же бросили его просто так!

— Но он не умер, не умер! Смотри! — Тори повернула мурлычущего котёнка мордочкой к Джейн, и тот смешно запищал. Он был совсем маленьким и беззащитным, дрожал и смотрел растерянными глазёнками.

— Какая ты глупая, Тори! Посмотри-ка ещё раз.

Тори повернула к себе котёнка… Глазки его были зажмурены, рот немного оскален, полосатые лапки безвольно опущены.

— Холодный! — вскрикнула Тори, прижала его к своей груди и стала часто-часто на него дышать. — Живи, живи!

Но это было напрасно. Убедившись в том, что котёнка не спасти, Тори стала плакать — сильней и сильней с каждой минутой.

— Я опять не спасла его! — плакала девочка. — Тогда я испугалась мальчишек, но дала себе слово, что больше никогда не испугаюсь!

Я обняла её и стала гладить по голове. Моё сердце сжималось.

— Это и есть твоя игра? Забросать человека его кошмарами? Зачем?

Джейн, сидевшая на крышке сундука и сучившая голыми ножками, нахмурилась.

— Предупреждаю, тётенька. Если ты будешь себя неправильно вести, толстушка останется здесь, со мной, на веки вечные. Три предупреждения — не больше.

— Хорошо. Только давай поскорее. Мы все хотим домой.

— Домо-ой, к свои-им… — иронично протянула Джейн. — Толстенькой есть куда вернуться, а нам с тобой, одиночкам? Ах, да, прошу прощения, тебя ждёт кот… Начнём, пожалуй.

Джейн погасила фонарь.

— Ника, — вцепилась в меня Тори. — Я боюсь! Что сейчас будет?

— Не знаю. Что бы ни случилось, знай: я рядом, ты не одна.

В темноте, к которой стали привыкать глаза, я увидела, что Джейн сидит напротив Тори на коленках, выпрямив спину. Перед ней — на земле — какая-то светящаяся аппликация в виде шестиконечной звёздочки.

— Смотри на меня, Тори, — сказала она. — Прямо в глаза смотри.

Я ничего не вижу, тут темно, — Тори протянула руку и случайно коснулась Джейн. — Какая ты холодная!

— Зато ты горячая, как бабушкин пирожок. Давай, присмотрись ко мне.

Глаза Джейн вспыхнули жёлтым светом и стали всё больше разгораться. Тори ахнула — и больше уже не могла отвести своих глаз от них.

Поначалу она часто и тяжело дышала, а затем дыхание стало замедляться, рука, которую я держала в своей, обмякала, становилась будто плюшевая.

— Как ты, Тори? — спросила я.

Она не реагировала. Джейн молчала. Так они и сидели, глядя друг другу в глаза. Я поняла, что это гипноз. Но в чём смысл?

— У моей звёздочки несколько лучиков: «Вода», «Музыка», «Котёнок», «Утки», «Мальчик с книжкой про удава», «Волна». Лучик котёнка мы оторвём — будем считать, что этот раунд Тори уже отыграла. Какой выберешь сейчас? Крути!

Тори послушно протянула руку к звёздочке и крутанула её. Выпала «Музыка».

Джейн молчала. Пару мгновений ничего не происходило. Вдруг Тори снова стала чаще дышать, напрягаться, а потом и немного постанывать. Джейн не двигалась, но глаза её теперь горели в полную силу, как две маленькие фары в ночной тьме. Тут где-то рядом, глухо-глухо, послышалась музыка. Я узнала её. Это была «Сарабанда» Баха, которую разучивают едва ли не все второклассники-пианисты. Тори никак не могла с ней справиться — терпения не хватало или чего-то ещё… И вот однажды учительница так разозлилась на неё за плохую подготовку к уроку, что ударила нерадивую ученицу по рукам и по спине. Она кричала, в сердцах говорила, что более неспособного ученика стены её кабинета просто не видывали. Тори глухая, ленивая, нерасторопная, она просто издевается над инструментом! Тогда Тори слушала всё это в оцепенении, боясь шелохнуться, заплакать, хоть как-то обозначить своё ничтожное присутствие… Она не рассказала об этом маме. Во всём была виновата только она, Тори. Это она не выучила урок, это из-за её нерадивости вместо великой музыки звучал величайший позор… Учительница ещё не раз прибегала к своим методам. А потом Тори всё-таки рассказала об этом маме. Мама ещё не скоро в это поверила: нужно было, чтобы девочка, и без того не чуждая замкнутости и застенчивости, стала ещё более замкнута и застенчива. Тори перевели к другой учительнице…

Музыка всё ещё звучала. Тори прятала руки, вся изгибалась, будто пыталась уклониться от ударов. А потом зажала уши руками и завыла.

— Тори, милая, пожалуйста, скажи, что с тобой происходит?

— Я не могу сказать. Я не знаю слов. Я их не выучила!

— Как это не знаешь? Ещё чего!

Джейн бросила на меня яростный взгляд и моргнула. Один раз.

Это было первое предупреждение.

— Хорошо, милая, — выдохнула я, — ты не знаешь слов, я понимаю. Тогда кричи.

— Можно, Ника? Она не будет ругаться? Она не ударит меня?

— Конечно, нет! Не стесняйся! Я прогоню её!

Тори закричала — сначала несмело: она стеснялась, не хотела производить шум. Даже сейчас боялась отпустить себя, дать себе волю.

— Можно громче, — мягко сказала я.

И тут началось: крик пошёл по нарастающей — он рос и рос, мне казалось, что даже деревья в лесу слышат его и ветвями затыкают свои дупла. Поначалу меня даже охватило ликование: это было то, что нужно. Но потом выносить эту детскую истерику стало труднее. В конце концов, у меня так разболелась голова, что я еле удержалась от того, чтобы заорать — и на Тори, и на Джейн.

Тут всё стихло. Тори прижалась ко мне. Джейн улыбалась — без злобы, как будто радуясь тому, что произошло. Глаза её светились, но уже тусклее. Через пару мгновений отдыха они снова вспыхнули, но уже не так ярко. Тори без слов поняла, что это приглашение к новому раунду. Она не задавала вопросов, она просто хотела скорее пройти через всё. Звёздочка снова закрутилась…

— «Утки»! — со смехом выкрикнула Джейн. — Помнишь этих уток?

В пещере резко стал сгущаться холод… Изо рта Тори стали выходить струйки пара. Где-то далеко зазвучал мужской голос, голос отца, совсем молодого. Красивый голос… Они стояли у какой-то замерзающей реки, кажется, в начале зимы, и ждали маму. Гори была совсем маленькой. Папа молчал и смотрел вдаль. Кажется, он совсем не знал, о чём говорят с такими маленькими детьми, круглыми в своих шубках и меховых шапках, укутанными по самый нос. Внезапно ему пришла в голову мысль:

— Ты видишь, там, далеко за рекой, здание?

— Угу, — кивнула Тори.

— Это детский дом.

Тори уже знала, что такое детский дом. Ей рассказывали.

— Мы с мамой посовещались и решили: ты не убираешь за собой игрушки, капризничаешь — значит, мы должны отвезти тебя туда. Видишь этих уток? — спросил папа. — Они тоже детдомовские. Как ты думаешь, каково им тут, без мамы и папы?

Вскоре пришла мама — и все отправились на остановку автобуса. Тори ничего не спрашивала, боясь разозлить взрослых. Весь этот день и половину следующего она молча думала о том, как будет жить в детском доме, какие вещи возьмёт с собой, как грустно ей будет там. Никто не знал, что в этот день она умирала. А потом воскресла — когда сказали, что всё это была шутка. Папа давно забыл о ней, а мама просто посмеялась.

Тори цепенела, дыша холодом. Так же, как и тогда.

— Хочешь проиграть? Хочешь отправиться к уточкам? Может, тебе туда и дорога?

Тори сжала зубы и кулаки.

— Тогда играй! Вперёд!

Тори бросилась на Джейн и стала колотить её что было сил.

— Я ненавижу, ненавижу, ненавижу этих уток! — кричала она. — Я их ненавижу! А ты? — она обернулась ко мне. — Почему ты ничего не сказала? Почему не сказала, что никогда не отдашь меня туда?

— Тори, я не мама, — ответила я.

Джейн резко повернулась ко мне, оскалила зубы и моргнула два раза.

— Ладно… — вздохнула я и попыталась что-то придумать. — Я просто была занята другими делами. Я не видела, что тебе плохо.

Тогда меня больше всего волновало то, что мне было плохо с твоим отцом. Он не оправдал моих ожиданий, а я — его. Мы были на грани развода, хотя ты и твой брат были маленькими… Прости, пожалуйста. Родители не всевидящие боги. А очень часто они просто слепы. Слишком много ответственности… Когда-нибудь ты это поймёшь.