Я откладываю диссертацию.
— Что бы ты ни собиралась сказать, я не хочу этого слышать.
— Не хочешь? О, думаю, это ты захочешь услышать. Видишь ли, встреча с ней заставила меня задуматься. Я проводила много времени, общаясь с соседями, когда жила в Гринвуде. У тебя, конечно, никогда не было на это времени, — деликатная пауза. — Или на меня.
— Лайра, — предупреждаю я. — Это неправда.
— Ну, я несколько раз разговаривала с миссис Гарднер. Приятная, хотя и несколько суровая пожилая женщина. И одну вещь я помню очень четко.
Лайра делает паузу, как актриса перед тем, как выдать особенно сочную реплику. У меня нет терпения для ее драм.
— Ладно? И что это было?
— Ни у нее, ни у ее мужа нет братьев и сестер. Я помню это, понимаешь, потому что она часто жаловалась, что они единственные, кто может заботиться о престарелых родителях.
Требуется на мгновение больше времени, чем следовало бы, чтобы переварить эту информацию. Ни братьев, ни сестер. А отсутствие братьев и сестер означало... отсутствие племянниц и племянников.
— Ты же понимаешь, да? — спрашивает Лайра. — Это значит, что твоя девочка — маленькая лгунья.
Ответа нет. Никакого, на фоне бешеного пульса и гнева от явного ликования Лайры. Потому что я не могу в это поверить. Это такая вопиюще глупая ложь, а Лайра и сама не прочь солгать, просто чтобы все взбаламутить.
Я вешаю трубку, не ответив, не в силах выносить торжество Лайры. Ошеломленный, перевожу взгляд на диссертацию Беллы, на аккуратно исписанный стикер. Будь честен.
Не может быть, чтобы она врала об этом. Зачем? С чего бы еще ей оставаться в их доме?
Свободный лист бумаги выглядывает из аккуратно скрепленной работы в моих руках. Я вытягиваю его и обнаруживаю, что это письмо. Должно быть, запуталось между другими страницами.
Требуется несколько попыток, чтобы прочитать заголовок.
Заявление на получение финансовой помощи в Вашингтонском политехническом институте.
Заявитель: мисс Белла Мэри Симмонс.
Остальные слова расплываются в тумане мыслей, одна из которых несется быстрее другой.
Если она солгала... то зачем? Может быть, ее наняли Гарднеры? Белла может оказаться приходящей экономкой, уборщицей, управляющей. Ложь об этом не имела смысла, если только не принять во внимание искусно подложенный документ о нужде в деньгах в папку, предназначенную для меня.
Должно быть, это она пыталась сказать раньше. Белла собирается попросить денег.
Мир вокруг меня медленно рушится.
18
Белла
Что касается работы, этот день — полная потеря времени. Слова на экране передо мной плывут — все бесполезно. Я совершенно не могу сосредоточиться. Нет, мысли только об Итане, о ночи в его постели, о вчерашних словах.
Я провожу рукой по волосам и пытаюсь согнать с лица широкую, дурацкую улыбку. Она ни в какую не уходит, словно приваренная намертво. То, что происходит между нами с Итаном, лучше всего, что было у меня прежде. Никакой притворности, только мы вдвоем.
И как только представится шанс сказать ему правду, между нами не останется никаких преград. Желание во всем признаться кажется почти непреодолимым. Встретиться с ним взглядом и сделать так, чтобы Итан знал меня всю, так же, как хочу знать всего его. Я пишу ему сообщение и сообщаю, что свободна этим вечером, когда уедет его брат, но тот не отвечает.
Вместо этого звенит звонок у калитки. Тост едва поднимает голову со своего места на диване — он уже привык к вечерним визитам Итана. Я иду в прихожую и, не глядя, нажимаю кнопку домофона, заодно отпирая входную дверь.
Это он, ну конечно же он. Густые волосы спадают на лоб, почти скрывая складку между бровей. Как же мне хочется стереть ее смехом или удовольствием. В этом, пожалуй, и заключается цель в жизни, думаю я. Просто не давать этой складке появляться.
— Эй, — говорю я, потянувшись к нему. Тот позволяет втянуть его внутрь. — Твой брат уехал?
— Да, какое-то время назад.
— Было очень приятно с ним познакомиться.
Итан один раз кивает, сложив руки по швам. К этому моменту он обычно уже обнимал меня, иногда бесцеремонно унося на диван или в кровать.
— Хорошо, — произносит он, но тон говорит о чем угодно, только не о «хорошо». — Белла, я тут узнал, что у Гарднеров нет никакой племянницы.
У меня на секунду перехватывает дыхание.
А затем я начинаю лепетать:
— О, Итан, я так часто хотела сказать, но боялась твоей реакции. Это не оправдание, конечно. Я должна была, разумеется, должна была. Пыталась сказать сегодня утром.
Итан замер настолько, что его можно принять за статую.
— То есть ты не родственница?
— Нет, не родственница.
— Тогда кто ты, собственно, такая?
— Я присматриваю за домом Гарднеров этим летом. Им нужен был кто-то, кто приглядит за котом и за домом, будет поливать цветы и проливать воду в трубах... это вроде как летняя подработка.
— Тебе платят за то, что ты здесь живешь, — уточняет Итан. Складка между бровей теперь стала глубже. И никакого избавления от нее не предвидится.
— Да, платят.
— И это было настолько немыслимо — сказать мне правду? Зачем было врать?
Такое чувство, будто грудная клетка проваливается внутрь самой себя. Я не знаю, с чего начать, как подступиться к этому, и слова просто выплескиваются из меня.
— Ко мне приезжали две подруги, Уилма и Трина. Кажется, я тебе о них говорила? Это было через несколько дней после того, как ты увидел меня топлес у бассейна. Они подначили подойти и представиться, а я нервничала. Ты сам предположил, что я как-то связана с Гарднерами, и я просто подыграла, потому что было глупо говорить, что просто присматриваю за домом. У тебя в жизни все так четко устроено и... ну. Но я понятия не имела, во что это перерастет, Итан. Вообще никакого.
Он выставляет руку вперед.
— Твои подруги подначили тебя подойти?
— Да.
— Зачем?
— Я упомянула, что ты привлекательный. Они хотели, чтобы я рискнула — я ни с кем из мужчин толком не разговаривала после Райана. А ты работаешь в той сфере, которую я изучаю, вот они и сказали попробовать... Итан?
Он отворачивается от меня, положив руку на входную дверь, и напряжение в плечах было бы заметно даже из космоса. Мои слова спотыкаются друг о друга в спешке.
— Это была ложь во спасение, и она росла, пока не стало казаться, что все уже не исправить. Мне так жаль. Все остальное, что я тебе говорила, было чистой правдой, обещаю, — грудь не просто проваливается, она схлопывается, оставляя внутри лишь пустоту и хаос. Будь проклят мой язык и эта неспособность подобрать нужные слова.
Итан не поворачивается.
— Ты специально вложила заявку на финансовую помощь в свою диссертацию?
— Что?
— Документ. Застрявший в диссертации, которую ты оставила. Это было специально?
О боже. Должно быть, одно из писем затесалось между страниц, они ведь часто лежали в одной сумке. Какие выводы он, должно быть, сделал...
— Нет, абсолютно точно нет.
Итан открывает дверь и выходит в теплый вечерний воздух.
— Итан?
— Мне нужно время, — бросает он.
Я иду за ним на лужайку перед домом.
— Хорошо, — говорю я. — Я буду здесь. И если ты захочешь...
— Нет, я не хочу разговаривать, — он дергает калитку в моем вычурном кованом заборе. — Ты лгала мне, Белла. Неделями.
И на этой ноте калитка захлопывается, и он уходит — прочь с моей временной территории и, возможно, навсегда из жизни. Я опускаюсь на траву и пытаюсь сдержать слезы. Но и это не получается.
19
Белла
— И ты с тех пор с ним не разговаривала? — спрашивает Уилма, и озабоченность на ее лице грозит разрушить мое напускное спокойствие.
