Если бы ты любил (СИ) - Резник Юлия

— Зейб, хочешь с нами? — улыбается Эка младшему брату.

— Нет, — важно замечает тот. — Я этих жирафов сто раз видел.

— И кормил их? — из Эки так и брызжет энтузиазм, сейчас она гораздо больше похожа на ребенка, чем тот же Зейб. Отцовские подарки, какими бы они ни были, не принесли и сотой части той радости, чем перспектива покормить долбаных жирафов. Наверное, это многое говорит и о ней самой, и о ее детстве. Смотрю на Юсуфа и, понимаю, что он думает о том же — по крайней мере, это хорошо объясняет его болезненно искривившуюся физиономию.

— Потом расскажет, собирайтесь! Я обо всем договорился… — командует Карим, что-то там строча в телефоне.

Минут через сорок мы приезжаем в тот самый зоопарк. Эка уже едва не подпрыгивает от нетерпения.

— Я думала, тут будет полно народу, а никого нет… — удивленно разводит она руками.

— Это потому, что зоопарк закрывают на летний период. Мы здесь единственные посетители.

Глаза Эки округляются, как у лемура. Мы с Каримом смеемся. Нас провожают к огромному загону, где уже дожидаются сразу три жирафа и смотритель с пакетом еды. Тот протягивает Эке охапку зелени. Жираф опускает к ней свою невероятно длинную шею, мотает огромной головой, принюхивается и аккуратно слизывает листья фиолетовым языком. Эка визжит так искренне, что даже суровый зной дубайского лета отступает перед этим счастьем.

— Он такой… такой… Господи, посмотри на него! — она искренне потрясена, будто перед ней не обычное животное, а чудо света.

Я смотрю. Но не на жирафа. А на неё. У Эки на щеках лёгкий румянец, волосы выбились из причёски и прилипают к вискам, подсвеченная солнцем пыль денника окутывает ее силуэт, а смех звучит так искренне, что всем вокруг тоже хочется улыбаться. Думаю, будь ее воля, она бы гладила жирафов вечно. А я смотрел бы на неё так же долго.

Карим фыркает, но улыбается и вдруг отходит к маленькому киоску, который открыла девушка в светлом хиджабе. Неприметная. Очень юная. С огромными глазами, в которых моментально вспыхивает огонь, когда она замечает Карима. Я слежу за ними краем глаза. Карим делает вид, что изучает ассортимент, но при этом явно что-то тихо ей говорит, наклонившись ближе, чем нужно. Девушка в ответ улыбается — не просто вежливо, а мягко, как улыбаются тем, кого ждут. Ее пальцы дрожат, когда она протягивает ему терминал для оплаты. Он что-то отвечает — коротко, мягко, почти нежно. И её лицо меняется. Становится серьёзным. Даже печальным. Карим опускает глаза и кивает, соглашаясь с чем-то неизбежным. Я отворачиваюсь, чувствуя, что стал свидетелем чужой личной драмы, в которую никто меня не приглашал.

Карим возвращается с тремя бутылками воды, бросает одну мне.

— Держи.

Я киваю в знак благодарности. Он поворачивается к сестре, которая теперь кормит сразу двух жирафов, и ухмыляется:

— Счастливые вы. Никто вам не мешает быть вместе. И ничто.

Я смотрю на него пристальнее. В его глазах ни зависти, ни злости. Только безысходность, которую я видел у взрослых мужчин, вынужденных выбирать долг вместо сердца.

И в этот момент меня будто прошивает молнией. А ведь и правда! У меня нет таких ограничений. Точнее, даже наоборот. Наши кланы дали понять, что не прочь породниться. И что я? Правильно. Я отстранился от их ожиданий. Тогда как если подумать… Нет ни одной причины. Ни одной! Чтобы не сделать того, чего от меня ждут. Кроме собственного страха облажаться.

Я мог бы позвать её замуж хоть завтра. Хоть сегодня. Пока она смеётся, исполняя свою мечту, пока солнце горит в её волосах, пока во мне что-то сжимается от нежности — и я понимаю, что не хочу больше бояться. Не хочу терять время. Не хочу представлять жизнь без неё.

Я хочу её.

Полностью. Навсегда.

Эка оборачивается, ловит мой взгляд — сияющая, счастливая. В памяти всплывает наш разговор, когда она упрекнула меня в том, что очень удобно — не иметь перед ней никаких обязательств, оставляя себе шанс уйти.

Неужели это означало, что она не против?

Я оглядываюсь. В пальцах кусочек проволоки, которой была скреплена в пучок жирафья еда. Сооружаю кольцо, концы скручиваю в жгутик, чтобы не разъединились. Эка целиком поглощена животными, так что я могу незаметно к ней подойти. Она замечает меня краем глаза, лишь когда я опускаюсь на колено. Теперь у нее округляются не только глаза, но и рот. Я закусываю щеку. Жара стоит такая, что моя футболка прилипает к телу. Или это все от волнения?

— Эка, выходи за меня!

Эпилог

Эка

— О чем думаешь? — раздается интимный шепоток на ушко, и тут же горячая ладонь ложится на мой немного выступающий уже живот. Задержав взгляд на нашей с Алишером малышке, восседающей на руках у деда — моего деда, который уже не в первый раз прилетел в Дубай, оставив ненадолго свою станицу, — оборачиваюсь к мужу:

— Вспоминаю, как ты пять лет назад сделал мне тут предложение.

— Я так и думал. А что означает твой тон? — улыбается. За последние пять лет в Алишере многое изменилось. Он возмужал, успокоился, заматерел. Но его улыбка осталась прежней.

— Меня до сих пор смешит то, как это было, — хихикаю я и в ответ на недоуменный взгляд с охотой поясняю: — Ты не помнишь, да, как сформулировал? «Эка, выходи за меня!» — не очень хорошо парадирую его голос.

— Ну да. А что не так?

— Обычно это вопрос, Алишер. Ты же мне просто велел. Да-да, именно так это и прозвучало, — смеюсь. В этот момент жираф забирает ветку из маленькой ручки Сури. Она с визгом оборачивается к нам:

— Мама! Папа! Вы видели?!

— Да. Ты умничка.

— И я! И я! — начинают галдеть племянники и племянницы, и черт его знает, какими еще кровными узами связанные с нашей семьей дети. За нами увязался целый детский сад, а родители мелюзги были только рады сбагрить своих чад хоть кому-нибудь. Невестки Алишера вместе с его замечательной матерью решили отправиться на шопинг перед торжеством, на которое мы все здесь и собрались — пятидесятилетие моего отца. А у их мужей были назначены какие-то деловые встречи. Хорошо хоть дело происходит зимой, и на улице комфортные двадцать три, а не те памятные сорок семь! Впрочем, кому я вру? Я дико кайфую от того, что стала частью огромной дружной семьи. И все равно мне, какая температура…

— Хочешь сказать, что я излишне самонадеянный? — возвращается к нашему разговору Байсаров.

— Я? — хмыкаю. — Да ни капли. Ты же знаешь, я всегда мечтала, чтобы мне сделали предложение в стиле «не вздумай отказаться».

— Вот видишь, — удовлетворённо тянет он, кладёт ладонь мне на талию и притягивает ближе. — Я сразу понял, как с тобой надо обращаться. Подобрал, так сказать, ключик.

Пока до нас никому нет дела, Алишер ведет бедрами. А там не ключик, там, блин, что-то серьезнее.

— Пошляк! — хохочу я.

— И что? Именно такого ты меня и любишь.

— Да. Очень тебя люблю...

Он прижимает меня еще сильнее, будто это всё, что ему нужно услышать. А Сури уже зовёт нас снова:

— Мама! Папа! Он опять съел всю мою веточку!

Алишер смеётся:

— Пойдём, жена. Спасём ребёнка от жирафа-обжоры.

Я накрываю его руку своей, ощущая движение нашего второго малыша. Какими бы молодыми мы не женились, как бы не планировали, уподобившись среднему брату Алишера с женой пожить сначала для себя, нас хватило ровно на год. А потом как-то синхронно в нас возникло ощущение, что будет еще лучше, если нас все же станет немного больше. Три месяца активных усилий, за время которых, вы не поверите, я даже успела поймать некоторую панику, и вот тест показал заветные две полоски.

Шок! Неверие. Страх. Восторг. Меня посетили все чувства сразу. И хотя мы вполне осознавали, что делаем, и к чему это ведет — на какой-то миг вернулось сомнение — может, не стоило с этим спешить? Мы такие еще молодые! Но и оно долго не продлилось. Растворилось в любви мужа, заботе близких, радости и поддержке всех вокруг. Даже из моей матери, на удивление, получилась вполне сносная бабушка. Скрепя сердце она позволила называть себя так. Думаю, матери просто нравилось, когда на детской площадке, куда она иногда ходила с Сури погулять, ей делали комплименты и говорили, что она вполне могла быть ее мамой, а не бабушкой. Ей это льстило.