Девушка с глазами цвета ветра (СИ) - Серпента Евгения

Никогда у меня не было с этим проблем. Телки сами вешались на шею, даже говорить «пойдем» не приходилось. А тут смотрю и не знаю, с чего начать разговор. Поймав взгляд, спрашиваю:

— Как тебя зовут?

— Александра, — отвечает, едва заметно улыбнувшись.

Ах, какой голос! Низкий, мягкий, отдается эхом в животе, гладит изнутри бархатной лапкой. И снова торчок до боли.

— Красивое имя. Ты откуда? Питерская?

— Да.

— А чем занимаешься? Учишься?

Чувствую себя корявым Буратино, выжимаю тупые вопросы, хотя язык всегда был как помело, мог заболтать любую на раз-два.

— Да, в Кульке. На искусствоведа. Четвертый курс.

— Круто!

А за столом тем временем редеет. Витька с блондинкой уже исчезли. Какую-то другую я бы давно жахал в ванной или на кухне, а с этой вдруг как подросток. Как будто в первый раз.

Если свалить сейчас, никто не заметит. Всем уже не до меня.

Ну же!

— Саш, а может, пойдем… отсюда?

После короткой паузы, показавшейся вечностью, она молча кивает и встает. Идем к двери. Боба все-таки замечает, показывает большой палец. Я знаком прошу забрать мою гитару.

Из темного угла коридора за вешалкой доносятся характерные звуки. Мы с Сашей переглядываемся, быстро выходим на площадку и неожиданно начинаем хохотать.

Лед сломан!

Спускаемся вниз, во двор, я беру ее за руку. Маленькие теплые пальцы утопают в моей лапе.

— Погуляем?

— Хорошо, — кивает она, улыбаясь.

-----------------------

*«талмудятник» — известная в 80-90-е годы вписка Димы Талмуда в Сосновой Поляне. «Подкова» — сквер на Казанской улице, рядом с Казанским собором

Глава 5

 Я забыл, как это — просто гулять с девушкой, разговаривать. Идти, держа ее за руку, смотреть на нее.

Забыл? А у меня вообще было такое?

Если подумать, то нет. В пятом классе мне нравилась Ира из параллельного. Пожалуй, я был в нее влюблен. Вот как раз об этом и мечтал: гулять с ней в парке, держать за руку в кино, угощать мороженым. Но подойти не решался. Она даже, наверно, не знала, как меня зовут. А когда наконец набрался храбрости, оказалось, что она куда-то переехала и больше в нашей школе не учится.

Ну а в девятом приключилась первая женщина. Это было уже после того джема, когда меня заметили. Одна из армии фанаток, которая терлась в тусовке не первый год. По правде, я даже имя ее не запомнил. То ли Мария, то ли Марина. Она была на пару лет старше меня и хорошо знала, что к чему.

Ощущения остались смешанные. Было жутко стыдно за свою неловкость, неуклюжесть. Но финальный аккорд впечатлил. С ней больше не пересекались, так, кивали при встрече. Но я и сам вошел во вкус. Благо есть из кого выбирать.

Однако ни на ком не задерживаюсь. Две, максимум три встречи в горизонтальной плоскости и все. С ними элементарно скучно. Как в анекдоте: о чем с тобой трахаться? Точнее, о чем с тобой трахаться больше одного раза? Зато не надо напрягаться, пытаться произвести впечатление — я и так уже на него заряжен.

Сейчас все по-другому. Как будто мне снова шестнадцать. Я дико ее хочу, но стесняюсь и робею. Потому что она — другая. Откуда я это знаю? Чувствую.

А еще мне мало просто переспать с ней. Хочется слушать ее голос. Хочется, чтобы она смотрела на меня своими невероятными серо-синими глазами, хочется тонуть в них. Хочется, чтобы она улыбалась вот так, легко, едва заметно. А в уголке губ справа крохотная ямочка. Только с одной стороны. Хочется коснуться ее, попробовать на вкус. Почему-то кажется, что у ее губ должен быть вкус земляники. Но поцеловать ее… так страшно.

Как будто это бабочка, присевшая на ладонь. Шелохнешься — и спугнешь.

А в голове крутятся какие-то обрывки мелодий, какие-то строчки.

Девушка с глазами цвета… ветра?

Белая ночь — и она словно вышла из нее. Самая короткая ночь, призрачная, перламутровая, закат на небе рядом с рассветом. День рождения — я не хочу, чтобы он заканчивался. Может, это и есть мой главный подарок?

Я так и не отпускаю ее руку. Удобно и уютно, как будто ее пальцы специально заточили под мою ладонь. Тепло и легкая дрожь под кожей. Кровь как газировка, покалывает тонкими иголочками.

Выходим к Неве. Дворцовый мост разведен, спускаемся к львам.

— Тебе какой больше нравится?

Они одинаковые, но правого, того, что ближе к мосту, я почему-то люблю больше. Мы с ним приятели, а левый поглядывает издали, как-то снисходительно, что ли. Загадываю: если скажет, что правый, тогда… что?

Да неважно, просто пусть скажет, что правый. Пожалуйста!

У кого я прошу? У неба, у ветра, у свинцовой синевы?

Саша смотрит по очереди на одного, на другого. Показывает на правого:

— Наверно, этот. Он какой-то… шкодный.

Спускаемся по ступеням к самой воде. Мимо пробегает крохотный, с кулачок, буксир. Эти мелкие вонючки умудряются нагнать такую волну, какой не бывает даже от «метеоров». Вода с сердитым шипением выплескивается на гранит. Саша с визгом отскакивает, но волна успевает облизнуть ее босоножки.

— Подожди, — достаю из кармана носовой платок.

Как-то химичка опозорила меня на весь класс. Я вышел отвечать к доске, громко шмыгнул носом, она сказала что-то такое, про платочек. Впечаталось намертво, с тех пор из дома без платка не выходил.

Опираясь на меня, Саша вытирает платком босоножки, ноги, надевает обратно.

— Не натрешь?

— Не знаю.

Она пожимает плечами, сумка соскальзывает, падает, я ловлю. И как-то само собой получается, что обнимаю ее. Глаза совсем рядом, проваливаюсь в них, как в омут. И губы тоже рядом. Просто вдохнуть поглубже — и найти их. Такие мягкие, нежные, сладкие. Не земляника, не угадал, но все равно не оторваться.

Как же я хочу ее! Аж в глазах темнеет. Прижимаю к себе еще крепче, нет, втираюсь, вжимаюсь в нее. Целую снова и снова. А дворницкая моя на другом берегу Невы, на Петроградке. И мосты сведут еще не скоро.

И, наверно, это даже хорошо. Не только потому, что стыдно привести девушку в подвал, где кто-то дрыхнет на дырявых матрасах. Раньше это нисколько не парило. Наоборот! Я не какой-то там дворник, я музыкант, а музыканту ни капли не стыдно быть дворником, кочегаром, сторожем. А если кому-то не нравится, это его проблемы.

Не в этом дело. Просто не хочу, чтобы с ней было так же, как с другими.

Идем по набережной в сторону Летнего сада, сворачиваем на Марсово поле. Сидим на скамейке, о чем-то разговариваем, и я тут же забываю о чем. Потому что все это неважно — в эту сумасшедшую колдовскую ночь. Целую ее снова и снова, ловлю тепло ее дыхания, ее запах. Руки под ее рубашкой, кожа гладкая, как шелк, дрожь бьет все сильнее.

Словно проваливаюсь в какую-то черную дыру. И время проваливается в нее тоже. Солнце? Это что, уже утро?

— Где ты живешь?

— На Зверинской.

— Почти соседи. Я на Малом. Идем? — У нее под глазами синеватые тени. — Устала?

— Есть немного. Вчера… уже позавчера отмечали мой день рождения, легли тоже под утро.

— Поздравляю с прошедшим. Мы и тут соседи. Сколько, если не секрет?

— Двадцать. Полина, моя подруга, сказала, что у тебя тоже день рождения и что будет концерт. Она кого-то знает из ваших, нас провели.

Идем по Кировскому мосту. То есть уже Троицкому, но по старой памяти он все равно Кировский. Как и проспект. За волшебной ночью пришло волшебное утро. Нева похожа на гигантскую рыбу с золотисто-синей чешуей. И так жаль, что уже скоро придем, надо будет прощаться.

Вот и ее дом — желтый, с фронтоном и лепниной. Останавливаемся у подворотни.

— Увидимся еще?

Она молча кивает, достает из сумки ручку и записывает на моей ладони номер телефона.

— Пока, Андрюш.

Легко касается губами щеки и исчезает. Как будто и не было. Как будто встретил фею. Появилась и растаяла. И остался только номер телефона.

Глава 6

 В дворницкой настоящий содом. То есть его остатки. Похоже, тут тоже праздновали мою днюху. На столе объедки и стаканы, под столом пустые бутылки. Никто не оставит пустую на столе — музыканты суеверны, можно и на штраф попасть. Я, конечно, не так суров, как Шлёма, да и вписка у меня крошечная, но все знают, что Ветра лучше не злить.