Потом Турция, когда дочка уже подросла. Мое синее платье. Его рука на моей спине.
Мы на балконе, пьем вино ночью и шепчемся, чтобы не разбудить ребенка. Потом дача у его родителей. Потом мои командировки. Потом как он ждал меня после поздних смен.
Потом как мы лежали в одной кровати и могли полночи болтать о всякой ерунде. И в какой момент это все исчезло?
В какой?
Когда мы в последний раз вот так смотрели друг другу в глаза не потому, что ссоримся, а потому, что просто хотим смотреть?
— Мы сами забыли, что такое свидание, — продолжил Андрей, — Мы все время что-то решали. Что купить. Кого отвезти. Кому помочь. Где взять. Как закрыть. Кто заберет внучку. Кто купит лекарства. Кто поедет к твоей маме. Кто позвонит Кате. Кто оплатит. Кто задержится на работе. Мы жили от задачи к задаче. И в какой-то момент я… — он замолчал, посмотрел на свой стакан, потом снова на меня. — Я перестал бороться за нас. Просто решил, что и так сойдет и что мы уже никуда не денемся. И вот это была моя самая большая ошибка.
Я взяла бокал и сделала глоток вина. ННадо было чем-то занять руки, рот, себя, иначе я бы разрыдалась.
Вино было терпким, чуть кислым, и это даже помогло.
Я поставила бокал обратно и наконец сказала то, что сидело во мне все это время:
— Я пока не готова тебя простить.
Он кивнул сразу. Ни секунды не спорил.
— Я смотрю на тебя, — продолжила я, и голос у меня дрожал, как бы я ни старалась держаться, — и у меня внутри все переворачивается. Я все это вижу. Понимаешь? Я представляю. Представляю тебя. Ее… Ваши разговоры. Ваши взгляды. И меня это просто разрывает. Это не обида, Андрей. Не бытовая ссора. Не женское «ты меня расстроил». Это ощущение, что меня выдернули из моей собственной жизни. Я в какой-то момент вообще перестала понимать, кто ты. И кто я рядом с тобой…. тоже.
Он слушал молча, только смотрел.
И, господи, почему мы не могли вот так раньше? Почему для того, чтобы наконец заговорить по-человечески, надо было сначала довести все до такого трындеца?
— Но и делать вид, что ты мне чужой, что мне все равно, я тоже не могу, — сказала я уже тише, и вот тут мне действительно захотелось заплакать.
Настолько, что я отвернулась в зал и несколько секунд смотрела на чужих людей, лишь бы собраться.
— Не могу, Андрей. Не получается. Слишком много лет. Слишком много всего было. Я не могу просто посмотреть на тебя и сказать себе: все, это чужой мужчина, мне плевать. Не плевать. И это, наверное, самое ужасное во всем.
Он опустил взгляд, потом снова поднял его на меня.
— Алла…
— Не перебивай, — остановила я его шепотом. — Я не говорю, что завтра у нас все станет, как раньше. Не станет, Беркевич. И не надо сейчас строить иллюзии, что мы вот поговорили, попили вина и семья спасена. Нет. Но… — я снова сжала салфетку, разгладила ее пальцами, посмотрела нна свечу на столе, на свое отражение в бокале. — Но, может быть, мы хотя бы можем попробовать начать говорить друг с другом нормально. Не как враги и не как два чужих человека в одной квартире. Мы хотя бы заслужили уважение друг к другу. Так давай будем хоть уважать.
Он смотрел на меня так, что мне снова пришлось отвернуться. Потому что в его глазах было слишком много.
Боль. Стыд. Вина.
И то самое страшное мужское понимание, которое приходит поздно.
— Это разумное решение, — произнес он очень тихо. — Наверное, единственное, которое у нас сейчас вообще есть.
Я криво усмехнулась. Ага.
— Дела у нас и правда плохи. Вернуть нашу семью, сохранить наш брак и правда практически невозможно, но… если есть хоть 1 процент, может стоит попробовать.
Он вдруг коротко рассмеялся. И я тоже.
— Я не хочу рушить семью, Алла, — произнес он на выдохе.— И мне страшно от того, что я уже сам почти все разрушил.
Я посмотрела ему в глаза.
— Мне тоже страшно. И мне очень грустно. Потому что я тоже понимаю одну вещь. Какие бы там новые ощущения ни были, как бы ни казалось, что где-то ярче, свежее, интереснее, все равно рано или поздно все скатится. У всех. Вопрос не в том, чтобы вечно в страсти, блять, купаться. Так не бывает. Вопрос в том, что ты делаешь, когда… все.
Он кивнул. И в этом кивке было столько согласия, столько мужской горечи, что мне захотелось встать, подойти и прижаться лбом к его плечу, как раньше.
Не как к мужчине, который меня предал.
А как к человеку, с которым я прожила полжизни. Но я осталась сидеть. Потому что нельзя. Потому что пока нельзя.
Эта боль его измена еще стояла между нами, как стеклянная стена.
— Я могу попробовать, — выдохнула я наконец, глядя в бокал, а не на него. — Контактировать с тобой нормально. Это не прощение, Андрей. И не возвращение. И не обещание. не строй иллюзий только.
— Я знаю, — ответил Беркевич сразу. — Все понимаю.
Я подняла бровь.
Мы сидели еще долго.
Говорили о Кате. О внучке.
Не знаю, зачем это было все, зачем была боль и зачем сейчас попытка помириться.
Но я не смогла все напрочь перечеркнуть без шанса спасти.
Возможно я глупая женщина… время покажет.
Глава 54
Алла
Из ресторана мы вышли уже не чужими, но и не своими до конца. Вот в этом и была вся беда.
Андрей шел рядом молча, не лез ко мне, не хватал за руку, не пытался сыграть в заботливого мужа, который сейчас все исправит одним вечером.
И именно это почему-то действовало сильнее любых слов.
Сели в такси, потому что пили, он обошел с другой стороны, завел двигатель, и мы поехали домой вместе, как раньше.
Вот только это «как раньше» уже не работало так просто. Между нами сидел весь последний месяц. Его измена. Его предложение. Моя боль. Мое унижение. Моя злость.
И в то же время между нами сидели двадцать лет жизни. Катя. Первая квартира. Отпуска. Бессонные ночи. Родители. Болезни. Деньги. Ссоры. Смех. Внучка. Все это сразу.
Я смотрела в окно и ловила себя на том, что мне не хочется ни скандалить, ни молчать назло, ни устраивать допрос.
Хотелось одного — чтобы этот вечер не кончался новой словесстной перепалкой двух заебавшихся, по другому и не скажешь, людей.
В квартире нас встретила привычная тишина, но теперь она уже не резала так, как ночью.
Андрей первым снял обувь, отнес ключи на тумбу, повесил куртку и даже как-то растерянно обернулся на меня, словно сам не понимал, как себя вести дальше на этой своей территории, которая вдруг стала минным полем.
Я тоже стояла посреди прихожей с сумкой в руке и чувствовала странную неловкость.
Будто мы оба снова оказались в начале чего-то, хотя за плечами у нас была целая жизнь.
Я прошла в комнату, села на край дивана, провела ладонью по обивке и посмотрела на телевизор, который молчал черным экраном.
Андрей замер на пару секунд у двери, потом спросил тихо:
— Чай будешь?
Я подняла на него глаза и кивнула.
— Буду.
Он так же кивнул в ответ и ушел на кухню, а я осталась сидеть одна в полумраке гостиной и слушать, как он ставит чайник, как открывает шкафчики, как шуршит пакетами.
И от этих обычных бытовых звуков у меня в груди поднялось что-то такое, что я даже не сразу смогла назвать.
Может быть… тоска вперемешку с надеждой.
Андрей вернулся в комнату, подошел к дивану и замялся на секунду, потом сел не вплотную, оставив между нами небольшое расстояние.
Я сложила руки на коленях, потом снова взялась теребить край рукава и тут же одернула себя.
Он заметил. Конечно, заметил.
Андрей вообще всегда видел, когда я нервничала, даже если делал вид, что ничего не происходит.
— Я сейчас быстро схожу в магазин, — предложил он, посмотрев на меня. — Возьму что-нибудь к чаю. Нормальное ссладенькое. Не эти сухари, которые у нас валяются.
Я даже не сразу поняла, что улыбнулась.
— Примирительный набор?
— Типа того.
— Андрей…
— Я недолго.
