— Карпов создал свои «оошки». И через них нанимал компании на выполнение работ. Фактически он был нашим подрядчиком, а они у него находились на субподряде.
— Так, понятно не очень, но я изучу документы, — отвечаю быстро, потому что мне надо мчаться к психологу. — Ладно, хорошо, — вздыхаю, резюмируя. — То есть с Саввой всё нормально?
— Вопросы есть…
Иван пожимает плечами.
— Но от уголовки удалось отбиться.
Выдыхаю, понимая, что хоть какая-то определённость в этом вопросе есть.
В кабинет психолога Антонины Бестовой заскакиваю «взмыленная».
Без ложной скромности рассказываю лавину событий, случившихся в последние дни.
И о моем походе в клуб. И о том, что напилась в дрызг, что себя не помнила. Не утаиваю, что утром проснулась с мужем. И что Савва рассказал мне о трёх мужиках, которые хотели затащить меня куда-то и иметь со мной половые отношения, а попросту, как сказал грубо Мамонтов «раскатать на троих».
Антонина слушает спокойно, делая пометки в блокноте.
Как только я замолкаю, Бестова тихо произносит:
— Рассказывайте. Иногда нужно просто проговорить ситуацию, чтобы увидеть ее со стороны и разобрать.
И мы разбираем.
Так же, как и ситуацию с тем, что Савва забрал детей и улетел.
Психолог объясняет мне — с профессиональной точки зрения — почему Мамонтов так поступил.
— Марина, он дал вам возможность побыть с собой и поймать свой маятник, который внутренне всё время раскачивает вас. Центр этого маятника — ваш муж и дети. Они вас и раскачивают. А сейчас вы можете поймать свою точку опоры, потому что вам не надо следить за маятником. Сейчас, оставшись одна, вы можете делать всё, что угодно. Ну… поехать отдыхать, например...
— Но ведь со мной могло случиться всё что угодно! — перебиваю я. — А вдруг бы я в петлю залезла? А вдруг бы в окно вышла? А вдруг бы разбилась на машине?
— Марина, — совершенно спокойно и твердо смотрит на меня Антонина. — Я уверена на сто процентов, перечисленное не про вас. У вас нет склонности к суициду. И вы не такая, какой пытаетесь казаться. Вы не слабая. Вы очень сильная женщина. Это первое. И второе, у есть самый сильный инстинкт — материнский. Вы всегда будете думать о своих детях.
Слушая Антонину, молчу, потому что снова думаю о детях и Савве.
Расценив мое молчание по-своему Бестова задает вопрос:
— Скажите, как вы сами понимаете ситуацию измены?
— Не знаю, — отвечаю дерганно. — Но… знаю, что не могу его простить. Он меня предал.
— Давайте поищем первопричину. Как вы сами думаете: почему это произошло?
— Может устал, — выдыхаю то, что занозой сидит в голове. — Устал. От меня. От моих истерик.
И внутри меня что-то щёлкает, словно я нашла «болевую точку»…
Глава 32Точка опоры
Марина
Еду домой после психолога. В голове — каша. В душе — раздрай. Сжимаю руль, смотрю на дорогу, но мысли далеко. Там, где мои дети. Там, где он.
И вдруг — звонок.
Смотрю на экран — Савва.
Фотография, которую я делала в прошлом году на море. Мамонтов с Машкой на руках. Дочуринка ещё маленькая, смеётся, вцепившись в его волосы.
Моё сердце начинает колотиться как бешеное. Кусаю губу, чтобы не разреветься. Принимаю звонок.
— Савва! — кричу на всхлипе. — Савва! Как ты мог? Как ты мог со мной так поступить? Как ты мог украсть моих детей?
— Здравствуй, любимая! — спокойно и ровно отвечает мой «бывший». — Ты что, в машине?
— Да, в машине. Еду домой. От психолога, — кричу, осознавая, что снова впадаю в неуправляемую истерику.
Но… ничего не могу с собой поделать. Эмоции накрывают с головой.
— Сдай на обочину, — говорит Мамонтов совершенно спокойно, но твердо. — Найди карман. Или я сейчас отключусь.
Ищу место, останавливаюсь.
— Как ты мог, мерзавец? — кричу, захлёбываясь эмоциями. — Как ты мог украсть моих детей?
— Я не крал наших детей, — жёстко продолжает говорить Савка. — Мы просто улетели на время. Нам обоим нужно выдохнуть и подумать. Иначе мы взорвёмся, Мариша. Оба взорвемся…
— Подумать?! Мерзавец! — кричу, потому что эмоции переполняют меня. — А если бы... Всхлипываю, теперь уже не сдерживая себя.
— А если бы… я вышла в окно? А если бы я дёрнулась? — как заезженная пластинка повторяю те же самые фразы, что и у психолога. — Ты подумал о этом?
Говоря через слезы, слышу, как Мамонтов дышит. Тяжело, размеренно. Как будто сам с собой борется.
— Да. Подумал.
— И?
— Я был уверен на сто процентов, что с тобой ничего не случится. Ты слишком любишь жизнь. Ты слишком любишь детей. Ты слишком любишь себя.
— Мерзавец… Подумал он… Бред…Бред…Бред, — волю, но уже не рыдаю. — Что б тебя…
Договориться не успеваю, потому что меня обволакивает нежность его бархатистого голоса.
— Маришка… Мариша… Маринуся…
Савва делает паузу.
— Я очень люблю тебя… Ты моя жизнь… Ты мой воздух… Я думаю о тебе двадцать четыре на семь…
— Ага… так думаешь, что сначала хотел меня взять с собой, а потом передумал? Да? — произношу капризно, как в детстве, когда он несёт портфель соседке, потому что она руку сломалась, а я свой тащила сама.
— Да, — голос Мамонтова становится тише, он говорит почти шёпотом. — Ты всё верно понимаешь. Хотел… Но… утром, когда ты спала, а я смотрел на тебя, решил, что тебе нужно побыть одной. Просто побыть одной.
— А если я не хочу быть одна? — шепчу, чувствуя как слёзы текут по щекам, но я не вытираю их. — А если я не могу быть одна? А если...
— Марина, — перебивает меня Савка спокойно, но твёрдо. — Послушай. Внимательно. Не перебивай.
Я замолкаю. Вытираю слёзы тыльной стороной ладони.
— Я люблю тебя, — говорит он. — Я очень сильно люблю тебя. У нас всё хорошо. Дети здоровы.
— Почему они мне не пишут? — сиплю, снова всхлипывая. — Ты им запретил? Они обижены на меня? Они думают, что я плохая мать?
— Нет, милая…
Савва вздыхает, и я слышу в этом вздохе усталость.
— Никто на тебя не обижен. И никто не думает, что ты плохая мать. Ты — лучшая мама на свете. Просто у нас пока одна рабочая симка. Мы только прилетели, я ещё не успел купить местные.
— Когда у детей будут симки? — спрашиваю твердо. — Я жду от них сообщений. Я должна знать, что у моих детей все хорошо.
Намеренно говорю «моих», чтобы уколоть Мамонтова еще раз.
— Они напишут, — обещает Савка, как всегда делая вид, что не замечает моей «шпильки”. — Завтра. Может сегодня. Я куплю им сим-карты. А ты... ты постарайся успокоиться.
— Я пытаюсь, — шепчу, сворачивая крышку на бутылке с водой. — Но у меня не получается. Я всё время думаю о вас. Всё время. Я не могу спать, не могу есть. Я скучаю так, что сердце болит.
— Я знаю, — тихо произносит Мамонтов. — Я тоже скучаю. Я всё время думаю о тебе. О том, какая ты есть. О том, какая ты была. О том, какой ты можешь стать, если позволишь себе быть счастливой.
— Объясни мне, — шепчу, сглатывая слёзы. — Объясни, как ты мог? Я ненавижу тебя за то, что ты сделал. Но я не могу забыть. Не смогу… Никогда… Ты мне ничего не объяснил…
— Я всё объясню, — мягко, но твердо говори Савва. — Когда мы вернёмся. Когда ты будешь готова слушать. Не сейчас, когда ты... А потом. Спокойно, по-взрослому. Без криков, без битья посуды. Как два человека, которые любят друг друга и хотят понять, что произошло
— А если я не смогу слушать? — спрашиваю, морщась. — А если я снова начну кричать?
— Тогда я буду ждать, — отвечает Мамонтов. — Я буду ждать, сколько нужно. Я никуда не тороплюсь. Я уже понял, что торопиться некуда. У нас есть время. У нас есть дети. У нас есть наша жизнь. И мы в ней ещё не всё доиграли. У нас еще…
И тут разговор прерывается.
Смотрю на телефон. Экран погас.
Связь оборвалась — может, у них там плохой сигнал, может, он сам отключился.
Я не знаю. Но…
Не перезваниваю. Сижу, смотрю на звёзды, которые зажигаются одна за другой.
