Они морщат носики, хлопают ладошками по моему липкому от пота торсу, прыскают от смеха. Нехотя отпускаю их, напоследок потрепав по волосам.
— Как прикажете, командирши, — улыбается Настя, смахивая слёзы с алых щек. Только сейчас замечаю, что она плакала все это время, пока наблюдала за нами. — Но сначала вам надо умыться и почистить зубы. Иначе в сад опоздаем.
— Давай прогуляем? Ну, ма-ам! — упрашивает Поля, сложив ладошки перед собой в умоляющем жесте. Маленький ангелочек.
— Пап? — требовательно окликает меня Ариша, чтобы я повлиял на мать. Подает мне тайные знаки, и я осознаю, что не в силах отказать.
Я повержен этими голубоглазками. Когда дочки начнут вить из меня веревки, то все, что я смогу сделать, — это научить их вязать морские узлы, чтобы было крепче.
— Можно и прогулять, — заявляю неожиданно для самого себя. — Настенька, ты как смотришь на то, чтобы провести этот день вместе? Всей семьей?
— Мне нравится твое предложение, — всхлипнув, она невесомо чмокает меня в щеку.
— Ур-р-ра! — кричат близняшки так громко, что мы с Настей зажмуриваемся.
На их визги реагирует Рыжик, с грозным лаем забегает в комнату — и, оценив обстановку, послушно садится рядом со мной, виляя хвостом. Тычется мокрым носом мне в руку, чтобы я почесал его за ухом. Удивительно, но он тоже меня принял.
Дочки пулями летят в ванную, перегоняя и толкая друг друга. Рыжик срывается с места, мчится следом за маленькими хозяйками. Топот детских ног, заливистый смех, радостные вопли, лай собаки — все это создает особую домашнюю атмосферу, которая расслабляет меня и помогает отпустить плохое.
На время я становлюсь нормальным человеком, пока опять не наступит ночь.
— Так, а ты после душа дуй за Мишаней, — неожиданно командует Настя. — Познакомим наших детей. Надеюсь, они подружатся.
— Наших, — перекатываю на языке это приятное слово. Однако оно отдает горечью, потому что я ещё не все вопросы решил со своей суррогатной жизнью. — Да, но прежде…. надо заехать в квартиру.
— К ней? — хмурится Настя, и на дне ее зрачков искрится ревность. Имя специально не произносит. Злится.
Глупая. Я даже в беспамятстве бредил только ей. Прикипел намертво к своей единственной женщине.
Я обхватываю ее щеки ладонями, осторожно касаюсь приоткрытых губ своими, но так и зависаю, не рискуя поцеловать. После кошмарного пробуждения всё ещё боюсь сделать что-то не так и снова испугать Настю.
— Она должна была уехать, но мне необходимо убедиться в этом, — нашептываю, смотря ей в глаза. Хочу, чтобы верила мне и все правильно поняла. — Я не хочу впутывать вас с девочками в свои проблемы.
Настя закусывает губу, изучает меня, будто сканирует детектором лжи, а потом, вздохнув, роняет голову мне на плечо.
— Я доверяю тебе и не стану останавливать, только помни, Мишенька, что мы семья, а значит, и проблемы у нас общие. Подумай об этом.
Она отчитывает меня строгим тоном — и тут же обнимает, как непутевого мужа, сбившегося с пути. Льнет ко мне всем телом, пропитываясь моим запахом, покрывает поцелуями взмокшую грудь, водит пальцами по отвердевшим мышцам, рисует невидимые узоры на коже.
Я тянусь к ней, как корабль к маяку. Ловлю соленые губы, целую.
Одна семья….
Звучит как что-то нереальное. Оазис в пустыне. Обитаемый остров посреди океана.
Моя семья. Настоящая.
После завтрака я уезжаю, как и предупреждал. Без энтузиазма направляюсь по адресу, где мы жили с Альбиной. По дороге звоню Герману, выслушиваю трехэтажный мат, терпеливо жду, пока он закончит и выдохнет, чтобы сказать ему всего несколько слов:
— Я был с Настей, все хорошо. Заберу Мишаню — и снова вернусь к ней. Домой.
Улыбнувшись, я отключаю телефон, пресекая очередную порцию отборных ругательств, на этот раз одобрительных и воодушевленных. Брат у меня любит крепкое словцо, особенно когда сильно переживает.
Но у меня все хорошо. Впервые за много лет… Я чувствую себя по-настоящему дома, будто прибился наконец к своему берегу.
Порт временной прописки, которым была моя квартира, встречает меня гробовой тишиной. В комнатах пусто, из шкафов вывернуты все вещи, в воздухе витает едва уловимый запах женских духов. На тумбочке у зеркала сиротливо лежит записка с одним коротким словом: «Прощай!»
Альбина уехала. Как я и приказал. Она никогда не смела ослушаться меня.
Сминаю листок в ладони. Что-то неприятно скребется внутри.
— Данила, извини, что снова тревожу, — звоню другу. — Тебе удалось пробить Альбину?
— На первый взгляд, все чисто. Училась, работала, потом в ее жизни случился ты, — отчитывается Богатырев, но в его хриплом голосе сквозит сомнение. — Это если смотреть то, что на поверхности…
— А если копнуть глубже?
— Звучит как вызов, — усмехается он с азартом. — И я его принимаю.
— Заодно проверь проверь ее брата и… — запинаюсь, прокручивая в голове слова Насти. — И докторшу, с которой я был знаком до пожара. К сожалению, я не помню её фамилии. Вообще ничего.
— Будет исполнено, командир, — рявкает он довольно. — Чёрт бы тебя побрал, всё ещё не верю, что ты вернулся! Причем такой же суровый и твердый, как таран.
Я невольно ловлю свое отражение в зеркале.
На меня смотрит новый Михаил Демин, который изменился до неузнаваемости всего за одну ночь, проведенную с семьей.
Я вернулся. Мне есть, ради кого жить дальше. Жалкое существование наконец-то обретает смысл, пустая оболочка наполняется целями и мечтами.
И теперь не поздоровится всем, кто препятствовал моему возвращению.
Без амнистии.
Глава 31
Несколько дней спустя
Анастасия
— Мам, Мишутка, наверное, кушать хочет, — беспокойно говорит Поля, суетясь вокруг кроватки с плачущим малышом.
— Может, ему подгузник пора менять? — Ариша протягивает мне упаковку.
Я наклоняюсь к сыну… теперь уже нашему. Общему с Мишей. Иначе и быть не может. Я прикипела к нему всей душой с первой встречи в спортивном центре, когда ещё считала его ребёнком Альбины. Он меня тоже принял, почувствовав во мне маму, которой ему с рождения не хватало.
— Тш-ш-ш, Мишаня, солнышко наше.
Я с улыбкой беру его на руки, напевая колыбельную, и он затихает, устремив на меня широко распахнутые глаза цвета зимнего моря. У него Мишин взгляд, хмурый и одновременно любящий. Мишин требовательный характер. Даже выражение лица, как у Миши.
Мне легко любить малыша, потому что я люблю его отца. Без условностей, без границ, без остатка.
— Опять ты с ним возишься? — не скрывая пренебрежения, бросает мама. Вздохнув, подходит к нам ближе. — Давай помогу. Он хоть мне не внук, но как ухаживать за младенцами, я помню.
— Он к тебе не пойдет, — осторожно отказываю.
Она хмурится, сложив руки на груди. Мишаня тоже напрягается, по-отцовски насупив брови, и готовится раскричаться.
— Вот какой, носом ещё вертит.
Мама недовольна моим выбором — и не скрывает этого. Наоборот, всеми силами пытается переубедить меня и наставить на путь истинный. Она помогает нам, но машинально, из чувства долга и скрипя зубами.
Когда я пару дней назад познакомила мать с Мишей, она схватилась за сердце. Буквально. Глотала горстями таблетки и пила успокоительное. Не могла поверить, что я простила мужчину, который бросил меня на семь лет и нагулял ребёнка на стороне. В панике звала меня терпилой, тряпкой, сокрушалась, что я так и не сблизилась с Валей, таким внимательным ко мне и девочкам. Расхваливала его, не стесняясь Миши, убеждала меня, что я не должна воспитывать чужого ребёнка.
Но я осталась непреклонна. Я выбрала своего мужчину и не откажусь от него, как бы тяжело нам ни было вместе. Однажды я уже потеряла его — и не повторю свою ошибку. Если потребуется, мы встанем одной семьей против всего мира.
Мише было неприятно выслушивать мамины претензии, но он держался. Ради меня. И потому что действительно чувствовал себя виноватым. В его амнезию мать не поверила — заявила, что он продолжает обманывать меня, а я верю ему, как наивная дурочка.
