Моменты, когда ты была моей (ЛП) - Эванс Л. Дж.

— Даже не смей извиняться за поцелуй. Не за это я тебя ругала.

Паркер наблюдал за мной, и в его взгляде мелькнуло что-то, чего я никогда прежде у него не видела — нерешительность.

— Я просто говорю, что мог бы выбрать более подходящий момент.

Мы застыли так на пару ударов сердца — желание, разочарование и надежда все еще закручивались между нами. А потом уголки его губ дрогнули. Он запрокинул голову к небу и тихо рассмеялся, а этот смех ударил мне в живот почти с той же силой, что и поцелуй. Его смех всегда действовал на меня именно так, обрушивал радость и нежность.

Крик с противоположного края поля привлек наше внимание. Двое парамедиков бежали к нам. У одного за спиной был закреплен щит для переноски, другой нёс большую медицинскую сумку.

И всё, что поцелуй держал на расстоянии, обрушилось на меня с новой силой.

В нас стреляли. Мои гости были в опасности.

И пусть сейчас всё закончилось, в моей голове эхом разносился звук выстрела из ружья, пробуждая опасные воспоминания. Тот же самый звук десять лет назад. Ужасающая беспомощность и страх, когда я знала, что папа и Сэди бегут под огнем, спасаясь от пуль. Громкий хлопок пистолета, стрелявшего в упор, и мой дядя с оружием в руке. Тяжелый глухой звук, когда Тереза Пьюзо рухнула на пол, а вокруг неё растекалась кровь.

Перед глазами поплыло. По спине пробежала дрожь, руки затряслись.

Я пыталась бороться — не только с телесной реакцией, но и с воспоминаниями, с теми чувствами, что они за собой тащили. Я изо всех сил старалась снова загнать их за ту же дверь, за которой хранила все свои травмы. Но дверь казалась хлипкой и готовой сломаться от любого, даже самого легкого толчка.

Когда я посмотрела на Паркера, на его лице не осталось ни единой эмоции. Он снова превратился в морского котика — ноги широко расставлены, руки скрещены на могучей груди, челюсть сжата. Но я знала по опыту, по тому, как всю жизнь наблюдала за своим отцом, скрывавшим свои чувства, и по собственным попыткам делать то же самое, что если эмоции убраны снаружи, это не значит, что они не бушуют внутри, рвясь наружу.

Но одно чувство я больше не позволю нам держать взаперти. Я молча поклялась, что мы вернемся к тому желанию, которое поднял этот поцелуй.

Я не позволю ему начать и потом сделать вид, что ничего не было — не после того, как это оказался самый прекрасный поцелуй в моей жизни. Мир обрел кристальную ясность, когда его губы коснулись моих. И я добьюсь, чтобы это повторилось.

— Я обещаю тебе одно, Кермит, — тихо сказала я, пока мужчины приближались. Его взгляд скользнул ко мне, а потом отвернулся. — Я поеду в эту чертову больницу, сдамся на их идиотские анализы, но когда я вернусь, мы продолжим с того места, на котором остановились.

— Ты поедешь в больницу, даже если мне придется пристегнуть тебя к этой каталке и отнести туда на руках. — Я открыла рот, чтобы возразить, но он шагнул ближе и слегка дернул меня за косу. То же ласковое движение, что он делал всю мою жизнь, но теперь оно пронзило виски острой болью, и я ахнула. — И вот именно поэтому ты поедешь в травмпункт.

— Ладно, — огрызнулась я. — Но я рассчитываю получить за это награду.

Его взгляд упал на мои губы, и по груди разлилось пламя.

Я отвернулась и пошла навстречу парамедикам. Чем скорее мы всё это закончим, тем скорее я смогу вернуться к тому, что начал Паркер.

♫ ♫ ♫

Спустя несколько часов я все еще сидела в больнице, нетерпеливо ожидая в приемном покое, пока врач вернется с результатами анализов. Они сделали полный комплекс обследований — анализы крови, мочи, а еще назначили КТ. По мне, это было явным перебором. В конце концов, меня уже били по голове раньше.

Чем дольше я сидела, тем тяжелее было сдерживать воспоминания о другой больнице, в Теннесси, где я волновалась за травмы Сэди больше, чем за свои. Она приняла на себя весь удар насилия, пытаясь меня защитить.

Тремор, который я подавила на поле, вернулся, а желудок снова болезненно сжался.

Я ненавидела думать о том дне. Дядя Адам тогда только стоял и смотрел, как Тереза Пьюзо ударила меня рукояткой пистолета. А потом он избил Сэди, бил и пинал, пока я сидела в кресле, а Тереза держала меня на мушке.

Грудь сдавило, слезы и эмоции рвались наружу.

Тот выстрел в тот день был... злым. У меня не было других слов, чтобы описать его. Он отличался от всех выстрелов, что я слышала прежде, даже от тех, что делала сама. Оружие всегда было для нас просто инструментом, с которым фермер обязан уметь обращаться. Дядя Спенсер научил меня милосердию — как выстрелом избавить умирающую корову от мучений. Но в тот день, в баре, когда рядом была Сэди, всё было другим.

Сегодня звук был тем же самым.

По спине пробежал холодок.

Эти выстрелы, что эхом разносились над полем, несли в себе ту же тьму. Может, дело было в том, что стреляли в людей. Может, в том, что в них не было ни капли милосердия.

Я знала только одно: чем дольше я сидела в этой глупой больничной палате, тем сильнее воспоминания пытались меня поглотить, впустить в себя своими жадными, грязными лапами.

А я не хотела грязи.

Я хотела того рая, который нашла в объятиях Паркера.

Когда он заглядывал в палату, чтобы проверить, как я, беспокойство в его глазах делало воздух между нами тяжелым, как тяжелая накидка. Я ненавидела это. Я хотела вернуть жар, желание, влечение. Но вместо этого Паркер снова стал холодным, сдержанным морским котиком — спокойным и деловым, пока разговаривал с шерифом Уайли и обсуждал безопасность ранчо.

Телефон завибрировал у меня в руке, и я вздрогнула, хотя с самого начала сидела, вцепившись в него, как в спасательный круг.

ПАПА: Что, черт возьми, происходит, Утенок?

Глаза защипало от слез. Я зажмурилась. Стыд и чувство поражения закружились внутри.

Я не смогла ответить. Должна была разозлиться на того, кто рассказал папе, но сил на это не осталось.

ПАПА: Просто скажи, что ты в порядке.

К счастью, медсестра пришла, чтобы отвезти меня на КТ, прежде чем я успела ответить. Я протянула телефон Паркеру, когда меня перекладывали на каталку.

— Можешь написать папе вместо меня?

Он посмотрел на меня тем самым взглядом, полным тревоги, и я тут же закрыла глаза, не в силах его вынести.

Когда меня вернули из кабинета КТ, я не попросила телефон обратно. Не спросила, что папа написал, не уточнила, собирается ли он бросить всё и мчаться из Австралии, чтобы меня спасти. Это было трусливо, но я не справилась бы с его заботой в придачу к заботе Паркера — просто бы развалилась на куски.

Я не хотела слышать, что папа скажет, будто я не виновата. Потому что правда была в том, что я сама принесла всё это из Сан-Диего. Я стояла у руля лодки, когда она начала тонуть. Не вычерпала воду достаточно быстро, и теперь наши гости уезжали, убегали. Кто мог их винить? Кто бы остался после того, как в тебя стреляли? Никто. Даже те, кто сегодня не был на прогулке, не станут рисковать, оставаясь здесь.

Телефон Паркера снова завибрировал.

— Уайли, — мрачно сказал он и снова вышел из палаты.

Пока его не было, вернулась врач. Она подкатила табурет к моей кровати и села рядом.

— Как вы себя чувствуете?

— Кроме того, что голова раскалывается, будто по ней стадо бизонов пробежало, я в порядке.

— Тошнота?

Я прикусила щеку. Да, но я не хотела говорить, что борюсь с ней уже несколько дней.

— Я бы хотела оставить вас на ночь под наблюдением, — сказала она.

Я начала качать головой, но вовремя спохватилась, понимая, что это будет очень больно.

— Я предпочла бы поехать домой.

— Мужчина, который был с вами... Паркер, да? Он останется с вами и будет следить за вашим состоянием ночью, как мы скажем?

Я хотела, чтобы Паркер не спал всю ночь по совсем другим причинам — куда более приятным, связанным с нашим поцелуем. Но я же не могла сказать врачу, что возвращаюсь домой, надеясь на бурную ночь секса. Она бы меня точно не отпустила.