Развод по ее правилам (СИ) - Багирова Александра

Я делаю глубокий вдох.

— Мне нужно вам кое-что сказать, — говорю, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

За столом повисает тишина. Марк как раз подносит ко рту вилку с куском мяса, а девочки замирают с бокалами сока.

Чувствую, как на глаза наворачиваются слезы. Смотрю прямо в серые, любимые глаза мужа.

— Я просто хочу сказать... что нам надо переоборудовать гостевую комнату на первом этаже в детскую. У нас скоро будет пополнение.

Дзинь. Вилка выпадает из руки Марка и со звоном ударяется о край тарелки.

Он бледнеет, потом на его скулах вспыхивает румянец. Мужчина, который всегда контролировал каждую микросекунду своей жизни, сейчас просто сидит с приоткрытым ртом и не может сделать вдох.

— Катя... - хрипло выдыхает. — Ты... ты серьезно?

Я молча киваю, и одинокая слезинка катится по моей щеке.

Марк резко отодвигает стул, обходит стол и опускается передо мной на одно колено. Берет мои дрожащие руки в свои, и я вижу, как в глазах этого сильного, несгибаемого человека стоят слезы.

— Катя... - его голос дрожит, срывается, в нем нет ни капли былой иронии или сдержанности. — Родная моя... Я и так люблю тебя больше жизни. Кира и Лина давно стали мне родными доченьками. У меня уже была идеальная семья, и я бы никогда, ни единым словом не посмел давить на тебя в таком вопросе... Он благоговейно прижимается лбом к моим ладоням, тяжело сглатывая. — Но то, что ты сейчас сказала... то, что ты подаришь мне ребенка... Катя, это высший дар, который женщина вообще может сделать мужчине. Это чудо, которого я даже не смел ожидать, но которое я буду беречь ценой собственной жизни.

— А-а-а-а! Я буду старшей сестрой! — восклицает радостно Лина.

Они с Кирой срываются со своих мест и кидаются к нам. Мы сплетаемся в один большой, смеющийся и плачущий круг. Марк обнимает меня за талию, прижимаясь лицом к моему животу, девочки обхватывают нас за шеи.

Мы обнимаемся вчетвером. Нет, уже впятером.

И в этот момент, в этом кругу абсолютной любви, я понимаю, что весь тот хаос, вся та боль и предательства, через которые мне пришлось пройти, стоили того. Потому что они привели меня именно сюда. Домой.

Говорят, что в момент сильной боли человек остается один на один с собой. Но Марк разбил и это правило.

Я никогда не забуду его лицо в родовой палате. Мой несгибаемый Стратег, человек, который холодным рассудком ворочал миллиардами и ломал конкурентов, сейчас стоял рядом со мной, бледный как полотно. На нем был смешной медицинский халат и шапочка, а на лбу выступили крупные капли пота.

Когда накатывала очередная схватка, и я сжимала его руку, в его серых глазах плескалась такая кричащая, неприкрытая паника, какой я не видела никогда.

— Катя... Девочка моя, дыши... - бормотал он, прижимаясь пересохшими губами к моим мокрым волосам, к виску, к запястью. — Если бы я только мог забрать эту боль себе... Я бы все отдал. Дыши, умоляю, я с тобой.

Его беспомощность перед физиологией, его отчаянное желание защитить меня от боли — все это давало мне такие колоссальные силы, что я выдержала.

А потом раздался крик. Громкий, требовательный крик нашего сына.

Врач с улыбкой обтер крошечное тельце и протянул его Марку. Я сквозь пелену усталости и слез смотрела, как этот огромный, сильный мужчина дрожащими руками, словно величайшую в мире драгоценность, принимает этот крошечный сверток.

Он смотрел на красное, сморщенное личико нашего мальчика, и его плечи мелко тряслись. Мой муж, который никогда не показывал слабости, плакал. Абсолютно открыто, светло и счастливо.

— Катя... - он благоговейно прикоснулся губами к крошечному лобику, а потом перевел на меня невозможный, сияющий взгляд. — Спасибо тебе. Спасибо, за сына, за мою новую жизнь.

Солнце пробивалось в окна роддома. Нас встречала целая делегация. Кира и Лина, сжимающие огромные связки шаров, прыгали от нетерпения. Рядом с ними стояла моя старшая сестра Люда вместе со своей дочерью. Люда приехала, чтобы увидеть племянника и разделить наше счастье с нами. Мы обнялись так крепко, словно между нами никогда не было лет отдаления. За это время мы сблизились с сестрой. Она у меня замечательная.

А чуть поодаль, не решаясь подойти ближе, стояли мои родители.

Мама теребила ручку сумочки и несмело улыбалась. Она мягко, но настойчиво потянула отца за рукав пиджака, заставляя его сделать шаг вперед.

Мой отец. Человек, который променял своих дочерей, на фальшивый блеск чемпионских поясов Коли. Он сильно постарел за это время. Плечи осунулись, в волосах прибавилось седины.

После того случая в его доме я с ним больше не общалась. Только мама порой звонила. Но разговор не клеился.

Отец остановился в паре шагов от нас с Марком. Посмотрел на меня, потом на Люду, и его губы задрожали.

— Катя... Люда... - голос отца сорвался, он откашлялся и опустил голову. — Простите меня, дочки. У меня было достаточно времени, чтобы остаться один на один со своей совестью и все осознать. Я... я старый дурак. Я гнался за чужими победами, реализовывал свои нелепые амбиции в лице Коли, а это все... это все оказалась просто пыль. Грязь и пыль. Я не замечал главного — какие у меня выросли дочери. Какие у меня внучки, а теперь и внук. Я столько в жизни упустил… и этот год я думал… очень много. Мне так вас не хватает.

Он поднял на нас покрасневшие, полные слез глаза.

— Настоящее счастье — это вы. Мои дочери. Моя любящая супруга, которая, несмотря на мой скверный характер, не отказалась от меня ни при каких обстоятельствах. Вот она — единственная, настоящая ценность в жизни. Простите меня. Не гоните старика.

— Простите нас, девочки, — всхлипнула мама.

Я смотрела на него, и в моем сердце больше не было ни капли той обжигающей обиды. Все выгорело, все смыло океаном и новой жизнью. Там просто не осталось места для негатива — там было слишком много любви.

Я передала сына на руки Марку, шагнула к отцу и просто обняла его.

— Я давно тебя простила, пап.

Я понимаю, что мы никогда с отцом не были близки, и вряд ли будем. Но и носить в себе обиды, не вижу смысла. Он сам себя наказал, потому что посвятил жизнь не семье, а тому, кто о нем даже не вспомнил за все это время.

Отец всхлипнул, неуклюже обнимая меня в ответ, потом протянул руку Люде, и она, немного зависнув в раздумьях и нахмурившись, тоже подошла к нам.

Отец отстранился и с глубоким уважением посмотрел на Марка, который стоял рядом, как несокрушимая скала, бережно прижимая к груди голубой конверт.

— Я рад, Марк, что моя дочь теперь в по-настоящему надежных руках. Вы... вы настоящий мужчина. И… простите меня… я поступил, мне никогда не смыть своей подлости.

И это признание, зная папу, ему очень дорого стоило. Но видно, что ему стыдно смотреть Марку в глаза. Он никогда не забудет, как едва не сломал жизнь человеку, который теперь сделал счастливым ее дочь. Но и упреков не будет с нашей стороны. Угрызения совести всегда будут жить в душе отца, и никогда до конца его не отпустят.

Отец робко заглянул под кружевной уголок конверта, увидел спящего внука, и по его морщинистым щекам покатились слезы.

Через час наша машина, мягко шурша шинами, въехала в ворота дома.

Марк заглушил мотор. Мы вышли. Девочки с радостным визгом побежали открывать входную дверь, а Марк аккуратно достал автолюльку с проснувшимся сыном.

Мы подошли к крыльцу. Марк остановился, перехватил люльку одной рукой, а другой крепко обнял меня за талию, притягивая к себе.

Он посмотрел на наш большой, залитый светом дом, из открытых дверей которого уже доносился смех Киры и Лины, а потом опустил взгляд на распахнутые серые глаза нашего сына.

— Ну что, Андрей, — тихо, с бесконечной нежностью сказал Марк. — Смотри внимательно. Это твой дом. И здесь всегда, при любых обстоятельствах, будет жить только одно правило — абсолютная любовь. Добро пожаловать домой, сынок.