— Мы найдем ему помощь в Германии, — уверяю я Кенана.
Он чешет затылок.
— Мы?
Мои уши горят, и я делаю глубокий вдох. Зачем мы ходим вокруг да около? Я точно знаю, что чувствую к нему, и его выражение лица не лжет. Я знаю, что он чувствует то же самое.
— Мы не разлучимся там, верно?
Он полностью поворачивается ко мне и кладет руку в карман. Он выглядит полным надежды.
— Салама, я не хочу когда-либо... — начинает он тихо.
Внезапно в толпе раздаются радостные крики, и мы подпрыгиваем, яростно краснея. Мужчина с микрофоном начинает новую песню своим глубоким, мрачным голосом. Я замечаю, что Кенан не взял с собой камеру.
Мы стоим в тишине, наблюдая, как эмоции бурлят в толпе. Между песнями мы возносим молитвы за души мучеников и за тех, кто страдает в заключении. Я смахиваю слезу с глаза. Как одинок, должно быть, Хамза.
Через некоторое время Кенан спрашивает:
— Ты видишь цвета?
Мои губы расплываются в грустной улыбке.
— Да, — я смотрю на деревья, стоящие вдоль одной стороны улицы. Листья образуют узор на стволах, спирально поднимаясь вверх. — Жизнь есть в самых маленьких, самых простых вещах. Я понимаю, почему это происходит. Свобода никогда не была легкой ценой; она требует...
— Крови. Больше, чем мы когда-либо считали возможным, — горько заканчивает он.
— Да, — хриплю я.
— Но ты знала это с самого начала, — он смотрит вперед. — Как думаешь, оно того стоит?
Всплывают еще пять куплетов песни.
Я помню светловолосого солдата Свободной Сирийской Армии, который был спокоен, что его правую руку нужно было ампутировать.
У меня ведь еще одна, не так ли?
— Я не знаю. Я хочу, чтобы это того стоило. Хочу знать, что трава, растущая над могилами мучеников, даст жизнь поколению, которое сможет стать тем, кем захочет. Но мы не знаем, когда это произойдет. Это может быть завтра или через десятилетия.
— Вот почему у нас есть наша вера, Салама. Наш долг — сражаться, жить и прокладывать путь.
Я восхищаюсь тем, как уверенно он это говорит.
— Какая твоя любимая песня? — внезапно спрашивает он.
Я застигнута врасплох.
— Э-э... «Как сладка свобода».
— Моя тоже.
— Это то, что Баба пел все время, пока его не забрали. У него был такой взгляд каждый раз, когда он пел ее, и никого не волновало, что его голос был как у канарейки.
— Ибрагим Кашуш был довольно умен, чтобы придумать это.
— Все его песни потрясающие.
Ибрагим Кашуш был одним из корней нашей революции. Простой человек из Хамы, который написал большинство популярных песен, которые дают нам силы бороться.
Голос Кенана тихий.
— Да упокоит Бог его душу.
Мое сердце скорбит о его потере, как будто я только что узнала эту новость. Военные поймали его. Они так жестоко перерезали ему глотку, что почти обезглавили. Затем его бросили в реку Оронт, чтобы мы могли это обнаружить.
— Аминь, — шепчу я.
— Мы хотим свободы! Мы хотим свободы! Мы хотим свободы!
Толпа начинает скандировать каждое слово с силой, которую они копили пятьдесят лет. Кенан присоединяется к ним, поет ровным, сильным голосом, высоко держа iPhone, чтобы запечатлеть каждую секунду. Я наклоняюсь к нему ближе, завороженная его прекрасным голосом.
Краем глаза вижу Хауфа со скрещенными руками. Он замечает, что я смотрю на него, и подмигивает.
Я гримасничаю.
— Это продолжается дольше, чем я думала, — говорю я Кенану. Он останавливает запись и наклоняется, чтобы услышать меня. — Когда мы должны бежать, спасая свои жизни? Сколько времени пройдет до их появления?
— Мы находимся под юрисдикцией Свободной Сирийской Армии. Если придут военные, ССА станет их первой линией атаки, и поверь мне, мы узнаем, если это произойдет.
Киваю, но мои уши напрягаются, чтобы уловить частоты смерти самолетов. Я не могу лгать себе и притворяться, будто уверена, что доживу до завтрашнего восхода солнца.
Подношу руку к горлу, чувствуя, как сокращаются мышцы, когда я глотаю. Это действие заставляет меня чувствовать себя живой и более осведомленной о своем окружении. Мне казалось, я могла бы услышать даже крылья бабочки.
— Ты в порядке? — раздается эхом отовсюду голос Кенана.
Я киваю. К счастью, он не настаивает.
— Это вдохновляет, — говорю я, прежде чем он успевает разоблачить мою белую ложь. — Честно говоря, я не ожидала, что буду так воодушевлена.
— Да, каждый раз, когда я выкладываю кадры протеста на YouTube и читаю все комментарии, то чувствую себя частью огромных перемен. Я не крупный политик или известный активист или кто-то в этом роде. Если умру, сомневаюсь, что кто-то в мире узнает. Буду просто числом, но все равно я чувствую, что меняю мысли людей. Заставляю их увидеть правду. Даже если будет один просмотр. Это имеет смысл? — он застенчиво смотрит на меня.
— Имеет, — я улыбаюсь. — Каждый раз, когда я зашиваю человека и облегчаю его боль – даже если это временно – я чувствую, что что-то сделала. Что эти люди – не число. У них есть жизни и близкие, и, возможно, я помогла им в правильном направлении. Если есть что-то, чего боятся люди, так это быть забытыми. Это иррациональный страх, разве нет?
Он чешет затылок и расплывается в полуулыбке, которая могла бы вдохновить на написание книг, и мой живот переворачивается. Когда его взгляд скользит по моим покрытым шрамами рукам, я не закрываю их рукавами. Я не думала о них неделями. Раньше я ненавидела, как они напоминали мне о том, что я потеряла, но теперь они — свидетельство моей силы.
Делаю глубокий вдох, наслаждаясь тем, что воздух не запятнан кровью. Очищающий бриз проносится мимо нас, и я мельком вижу мир, который видит Кенан. Я вижу и люблю его. По-настоящему. Но это как любить океан. Это непредсказуемо, голубая сверкающая вода за секунду превращается из небесной в ужасающую.
— Я думаю… — начинаю я, но не успеваю закончить предложение. Я чувствую предупреждение прежде, чем мои уши регистрируют шум. У смерти уникальный тон.
— Нам нужно… — пытаюсь я снова, но не могу даже закончить слова.
Глава 24
Первое, бомба падает в двух кварталах от места, где мы находимся, и земля грохочет и трескается.
Второе, пение прекращается, как будто кто-то выключил телевизор, и наступает паника.
Третье, воспоминания проносятся мимо моих глаз, поскольку тело отказывается верить, что заново переживаю прошлый год. Хотя я этого и ожидала, моему телу все равно.
Я быстро качаю головой. Не могу отключиться, иначе умру. Нерешительность — мой смертный приговор.
— Мы должны выбираться отсюда сейчас же! — я слышу, как кричит Кенан, но перед моими глазами проносится так много фигур, что они начинают расплываться.
Рука хватает меня и тащит в противоположном направлении от того места, где упала бомба. Спотыкаюсь вслед за Кенаном, молясь, чтобы он не отпустил меня. Тела роятся мимо нас, пытаясь оттолкнуть нас в своей спешке. Но его хватка не ослабевает. Я изо всех сил стараюсь не споткнуться о ноги, когда спешка превращается в отчаяние.
— Салама! — голос Кенана возвышается над шумом хаоса. Он не может повернуть голову в мою сторону, иначе мы оба споткнемся.
— Беги! — кричу я, прежде чем он останавливается.
— Мне нужно выбираться отсюда, — продолжает кричать один мужчина, двигаясь против течения. — Мне нужно идти, пожалуйста. Бомба упала на мой дом!
Я продолжаю продвигаться вперед, несмотря на истерику, душащую меня.
Падает еще один снаряд, освещая небо. На этот раз ближе. Крики разрывают ночь на части, и мои колени подгибаются.
— Салама! — рука Кенана сжимает мое запястье, и он останавливается посреди давки, чтобы помочь мне подняться. Люди теперь окружают нас, бегут. Кенан хватает меня за плечи и поднимает. Его глаза прожигают мою решимость.
— Салама, — говорит Кенан устрашающе спокойно. — Не паникуй и не отпускай мою руку.
