Хотя я вчера толком и не ела ничего. Может, наоборот надо было бы. Но как представлю даже воду, мутит.
Нервы, бессонница, головная боль. Или что-то посерьезнее, что я могу пропустить за всем этим неврозом. Буду закрывать больничный, тогда скажу еще про это, если до завтра не пройдет.
Полтора часа я провожу в туалете вместе с Самсоном. Просто взяла с собой, чтобы не так было скучно тут. Он написал мне на штанину.
Но даже это сейчас меня не так волнует, как то, чем я могла отравиться и как там себя чувствует Боря. И Никита. Что там вообще случилось и было ли это случайностью.
Рядом звонит телефон. Соня.
– Привет, Кирюш, ну ты как? Как Борька? Леша мне только утром рассказал, чтобы я не волновалась.
– Вроде все живы. Это главное. Но Никита не приходил в себя.
– Он пришел. Леша сказал, что они ездили к нему после смены. Он слабый совсем, на минуту заглянули, сказали, что больше пока никого не пустят.
– Я рада за него. Сонь, если бы не он… – слезы перекрывают кислород и не дают вдохнуть.
– Кир… ну все хорошо же, не думай о том, что могло бы быть. Думай о том, что есть. А сейчас уже все лучше.
– Спасибо.
– Ты где? Может, приехать?
Мало ли, вдруг я заразная, еще подхватит что.
– Не надо. Я сейчас к Боре поеду тогда, завезу ему вещи.
– Звони, если что-то надо.
Как становится полегче, умываюсь и собираюсь. Вещи Бори складываю. Щенок тихонько пищит, будто напоминает, что я обещала.
– Да помню я про тебя.
Вот так дашь обещание, а потом страшно его не исполнить, чтобы все не отмотать назад. Но все живы, это самое главное.
Опять сажаю его в контейнер и в сумку. Был бы постарше, а так опасно его оставлять одного.
Еду к Боре.
В палате пахнет лекарствами и едой. Боря лежит под одеялом, худенький, с капельницей, но глаза уже открыты. На тумбочке недоеденная каша.
– Мама…
Дергается, но я сажусь рядом и укладываю его назад. Ставлю сумку на пол.
– Ты живой, мой хороший, – целую, обнимаю, плачу.
– Мамочка, ну не плачь. Я не виноват. Я не знаю, что случилось. Почему я тут?
– Борь, – прижимаюсь влажной щекой к его щеке. – Я не поэтому плачу. Я так волновалась за тебя. Ты же мог погибнуть. Представляешь, если бы я осталась одна?
– Мам… я честно… я ничего не делал. А что со мной случилось?
– Детский сад, в который ты ходишь, загорелся. Ты мог там погибнуть, тебя спас…
– Мам, я точно ничего не делал. Я тебе обещаю. Я даже огнетушители не трогал.
– Я верю, детка...
– Меня позвал врач. Я был последним. Потом он сказал, что у меня с ножками плохо. Дал таблетку.
– И ты выпил?
– Ну да. Это же врач был. И ты всегда говоришь, что в саду надо взрослых слушаться.
Говорю…
Таблетку, ножки… бред какой-то.
– А потом что было?
– Потом он что-то заполнял. Сказал сидеть.
– А ты его не узнал? Он был у вас раньше?
– Я не помню. Он в маске был.
– И сколько ты там сидел.
– Я не знаю. А потом как-то стало… я не помню дальше ничего.
Меня бросает в холод. Последний. Таблетка. Это же не случайность. У меня только одна мысль, что это Олег, но не хочется наговаривать заранее на человека.
Но если он дошел до того, чтобы ребенка чуть не убить… Никита пострадал, спасая. Как будто все спланировано было.
Или я просто все нагнетаю и это какая-то случайность дурацкая?
– Мам, а что было потом? Когда я уснул?
Я беру его ладошку.
– Потом начался пожар. Пожарные приехали, тушили сад, нашли тебя и спасли.
– А врач тот чего меня не спас?
– Я не знаю. Я не знаю, кто он и где? Может, он там заблудился и тоже погиб? Может за помощью пошел?
– Меня спасли? – глаза его широко распахиваются.
– Да.
– И что все видели, как меня выносили из огня?
– Да.
– И Викуся с Ксюшей?
– Думаю, да.
– Я теперь крутой.
– Ты очень крутой, – сжимаю его руку.
– Мам… а ты слышишь, пищит что-то?
Я замираю, прислушиваясь, в ногах у меня.
– У меня для тебя секрет. Только никому, договорились? – шепчу, наклоняясь к нему и беру сумку.
– Могила, – пальцы скрещивает на губах.
В силу последних событий, мне не очень смешно от этого жеста, но… не заостряю внимание сейчас.
Открываю сумку и даю Боре туда заглянуть. Там, свернувшись клубочком, пищит наш щенок. Открывает рот, голодный.
– Мама! Это наш?!
– Да, – беру бутылку с молоком, что теперь ношу с собой и кормлю его. – Только никому нельзя говорить. С собаками в больницу нельзя, а мне его оставить не с кем.
– Мам, мы что, его оставим? Мамочка! Я буду с ним гулять! Я буду кормить! Я буду жить, обещаю!
– А я обещала, если ты выживешь, и Никита тоже… щенок останется. Я не знаю, как мы будем справляться, но он теперь с нами.
Боря сияет, гладит его аккуратно.
– А что с Никитой? Он тоже в больнице?
– Борь, это он тебя спас. Но ему пришлось снять маску, чтобы тебя вынести.
– А где он? А можно к нему?
– Нет, Боря…
– Ну мамочка, я хочу к Никите. А как он меня спас?
– Я точно не знаю, я с ним не говорила. Но когда пожар начался, он в здание пошел и нашел тебя.
– Да ладно… – шепчет он, пораженный. – Никита?! Он такой… настоящий… Мам, я хочу к нему. Мне надо его увидеть! Сказать спасибо. Мама, какой он! Герой! А ему награду дадут?
– Это его работа, Боря. Поэтому, думаю, нет.
– Я ему сам нарисую награду. Или вылеплю. Мам, а он чего в больнице? Что с ним? У него болит что-то?
– Он надышался дыма. Сейчас надо, чтобы организм очистился.
– Никита… Я хочу быть таким, как он.
Его восторг так пронзает меня, что я не выдерживаю, сердце само выталкивает слова.
– Боря… – голос дрожит. – Он не просто Никита… – смотрит на меня своими глазищами. – Это твой папа.
Тишина в палате кажется оглушающей. Боря моргает, не веря.
А я понимаю наконец. Все. Я сказала.
– Как папа? Настоящий папа? – шепчет одними губами, как будто боится, что кто-то услышит и папу заберут.
– Да. Твой родной папа.
Глава 56. Сложно. Делать такой выбор одной
– Папа… – искренне широко улыбается. – Точно-точно?
– Точно-точно.
– А он никуда не исчезнет?
Знать бы мне тоже…
– Надеюсь, что нет.
– А как… это так можно? Выбрать любого папу?
– Любого нет, наверное, но этого можно.
– А он… - улыбка исчезает с губ. – А он захочет быть папой моим? – смотрит глазищами своими.
Так хочет в это верить, что боится ошибиться во всем.
– Хочет.
– Мам, а можно к нему?
– Борь, ну давай тебя для начала из больницы выпишут, потом уже вы встретитесь.
– А когда меня выпишут?
– Через неделю.
– Это я что, неделю без папы буду?
– Борь, ну он тоже в больнице. Ему тоже надо вылечиться.
– А позвонить ему можно?
– Когда он сможет говорить, я попрошу тебе позвонить.
– Мама, – еле шепчет, – а можно я Самсона оставлю тут, а то мне скучно.
– Нет, Боря. Ты что хочешь, чтобы тебя из больницы выгнали?
– Очень хочу, – кивает.
– Так, – поднимаю указательный палец. – Давай без вот этого. Надо лежать, значит, лежишь. Никаких тут диверсий не устраиваешь.
– А что такое диверсии?
– Короче, хорошо себя ведешь и слушаешься. Помнишь, как Никита говорил, думай, маму это расстроит или нет.
– Я понял, – вздыхает.
– Я пойду, Борь, в обед бабушка обещала заехать.
– Пока, Самсон.
Выхожу от Бори. Меня и мутит, и к Никите хочется зайти еще. Даже, если не пустят, хотя бы спросить, как он. Он лежит в другом отделении этого больничного городка. Вчера дорогу мне подсказали, сегодня уже не помню, как туда шла.
Выбираю приблизительное направление.
Сил вообще нет. Мне бы коляску какую или самокат, чтобы тут проехать быстро. Дохожу до плана больницы и уже спокойно сама разбираюсь, чтобы запомнить на будущее, куда точно мне идти.
