Ковбой без обязательств (ЛП) - Рене Холли

— Помнишь, как мы играли в «правду или действие»? — в его голосе звучал вызов, легкий и опасный.

С губ сорвался смех, хотя внизу живота уже начинало тянуть.

— Думаю, мы для этого слегка староваты.

— Мы и для «Я никогда не…» староваты, но тебе понравилось. — На его лице была чистая шалость, но под ней скрывалась нервозность, которая застала меня врасплох. — Давай сыграем. Только сегодня. Завтра ты сможешь все забыть и снова вернуться к тому, чтобы меня ненавидеть.

Господи, во мне не было ни единой части, которая его ненавидела.

— Ладно. Правда или действие, ковбой?

Он ухмыльнулся, и все его чертово лицо засветилось.

— Правда.

Я наклонилась вперед, уперев локти в колени. Мне стоило спросить что-то простое или смешное, но я не сделала ни того ни другого.

— Где мама Руби?

Выражение его лица дрогнуло, через него скользнуло что-то призрачное, прежде чем он ответил.

— Она ушла чуть больше двух лет назад. Она никогда по-настоящему не хотела быть матерью, и нас с Руби оказалось недостаточно, чтобы она осталась.

Грудь сжало от того, как он это сказал, от той простоты, с которой все прозвучало. Мне хотелось сказать ему, что он более чем достаточен, что Руби никогда не будет обделена любовью, но слова застряли в горле — слишком хрупкие и слишком страшные, чтобы произнести их вслух.

— Ты ее любил? — прошептала я, и голос вышел тонким, неровным.

Он моргнул, мышцы челюсти напряглись. Он выглядел таким молодым, таким похожим на того Кольта, в которого я когда-то была безумно влюблена, и грудь ныла, пока я ждала ответа.

— Ты получила свою правду, — сказал он, и улыбка, которой он меня одарил, никак не вязалась с тем, как все остальное в нем окаменело. — Правда или действие?

— Правда, — сказала я, готовясь к удару.

— Ты его любила? — спросил он мгновенно. — Того парня, за которого собиралась выйти замуж?

Вопрос ударил сильно. Я замялась, пальцы впились в доски пирса. Я могла солгать. Я очень долго лгала самой себе, но здесь, наедине с ним, я не смогла.

— Нет. Не по-настоящему.

Он кивнул один раз, словно и так знал ответ и ему нужно было лишь услышать подтверждение.

Мы сидели в неподвижности, слишком громко дыша. Я видела, как он водит большим пальцем по изъеденной ржавчиной стали лестницы, будто ему нужно это ощущение, чтобы удержаться. Я подумала, вспоминает ли он все наши детские игры в «правду или действие», и помнит ли, что ни одно из тех заданий не пугало меня так, как эти правды.

— Правда или действие? — выпалила я, отчаянно пытаясь изменить воздух между нами.

— Правда, — сказал он, и в этом слове был вызов, словно он предлагал резать глубже.

Я искала его взгляд, тонула в синеве, которую годами пыталась найти во всем вокруг, и сердце билось безрассудно. Я и сама чувствовала себя безрассудной.

— Ты когда-нибудь думал о том, что было бы, если бы я не уехала?

Он втянул воздух, и вода отразила бледное серебро на его скулах, подчеркнув линии лица.

— Каждый чертов день, — сказал он, и на этот раз в словах не было бравады, ни беспечной ковбойской самоуверенности. Только честность, настолько оголенная, что от нее больно.

Я тяжело сглотнула, потому что в том, как он это сказал и как на меня смотрел, было слишком много опасности.

— Моя очередь, — сказал он. — Правда или действие?

— Правда, — ответила я слишком быстро.

Он провел рукой по усам, не сводя с меня взгляда, и голос зазвучал низко, хрипло.

— Когда ты была с ним, ты когда-нибудь думала обо мне?

Вопрос прошел по телу, как молния. Жар собрался внутри, и пальцы впились в шершавое дерево пирса, пока между бедер пульсировала настойчивая потребность.

— Постоянно, — прошептала я, и признание царапнуло горло до боли.

Его зрачки расширились, почти поглотив голубизну, взгляд хищно вцепился в мои глаза. Грудь поднималась размеренно, с каждым вдохом вода скользила по коже, следуя за этим движением.

— А раньше, у грузовика… — его взгляд опустился к моим губам. — Ты была для меня мокрой?

Дыхание сбилось. Кожа горела везде, соски болезненно напряглись под тканью майки. Пальцы вцепились в край пирса так, что заныли.

— Я думала, мы играем, — выдавила я, чувствуя себя полностью обнаженной.

— Так и есть. — Его взгляд опустился туда, где мои бедра отчаянно сжимались, и я ощутила себя пугающе открытой. Язык скользнул по нижней губе, оставив блеск. — Я вызываю тебя. Покажи мне.

— Что? — слово раскололось между нами, хотя мы оба прекрасно понимали, о чем речь.

— Покажи, какая ты мокрая. — Его голос был шершавым, почти благоговейным, а руки вцепились в лестницу по обе стороны от моих бедер, словно только она удерживала его на месте. — Дай мне увидеть, что я все еще с тобой делаю, Блэр.

Я хотела сказать ему, чтобы он шел к черту, напомнить, что мы уже не те, но смогла лишь смотреть на него, приоткрыв губы, дыша поверхностно.

Кольт ждал. Тишину нарушал только плеск воды вокруг него и ровный шум дыхания.

Вызов. Так это должно было быть. Но под кожей гудела правда. Если бы я не хотела, я могла бы встать и уйти прямо сейчас. Утром мы оба проснулись бы уставшими, с легким похмельем, и сделали вид, что ничего этого не было.

Но я не ушла.

Вместо этого колени разошлись — сначала на сантиметры, потом шире, будто жили отдельно от моей воли. Кожа горела там, где его взгляд касался меня, а пирс подо мной вибрировал в такт оглушительным ударам сердца. Ночной воздух был наэлектризован у моей разгоряченной кожи, и темное озеро вокруг стало и вуайеристом, и соучастником того, что вот-вот должно было случиться.

— Кольт. — Его имя сорвалось с губ, как мольба.

— Здесь только ты и я, Блэр. — Он наклонился вперед, его дыхание обжигало кожу, когда он провел ртом по внутренней стороне моего колена.

Тело дернулось, от единственной точки прикосновения по мне ударил ток, прямо туда, между ног.

— Покажи.

Дыхание рвалось короткими, отчаянными толчками. Я все еще могла сказать нет. Мне следовало сказать нет. Но его голос обвился вокруг горла, вокруг запястья, между бедер. Его глаза пожирали меня, и вся хрупкая оборона рассыпалась.

Я раздвинула колени еще шире, шершавое дерево уперлось в кожу, и ночной воздух коснулся влажного жара между бедер, прикрытого лишь бикини. Из Кольта вырвался стон — звук прошел сквозь кости и разлился в моем центре, как жидкий огонь.

Он смотрел, как его взгляд прожигает путь от моих раздвинутых коленей к тонкому клочку ткани между ними, уже потемневшему от желания.

— Черт, — выдохнул он. — Ты вся мокрая для меня, да?

Мне бы следовало стыдиться. Следовало бы сгореть от унижения из-за того, что он видит, что со мной делает, что одного вызова оказалось достаточно, чтобы тело откликнулось так быстро, так беспомощно.

Но во мне пылала нужда и слишком много воспоминаний о том, как он когда-то меня касался.

Я кивнула, и рука скользнула вверх по телу, словно принадлежала кому-то другому, более смелому. Кончики пальцев прошлись по животу, каждое прикосновение оставляло огненный след, спускавшийся ниже и заставлявший бедра дергаться в предвкушении.

Костяшки Кольта побелели на перекладинах лестницы, когда он подтянулся выше, и вода стекала с его плеч. Его дыхание жгло внутреннюю сторону моего колена, каждый выдох клеймил кожу.

— Покажи, малышка, — прорычал он, голос надломленный от нужды. — Засунь пальцы в эту красивую киску и дай мне увидеть, насколько чертовски ты во мне нуждаешься.

Рука дрожала, когда я повела ее ниже, ногти царапнули изгиб бедра и добрались до ноющего жара между ног. Я поймала взгляд Кольта и тихо застонала. Голубизну его глаз полностью поглотила тьма, челюсть была сжата.

— Вот так, Блэр. Здесь только ты и я, — прохрипел он.

Эти слова пробили меня, уничтожив последние крохи сомнений. Я прижала ладонь к промокшей ткани бикини, и стон сорвался сам, когда давление рассыпало искры по всему телу.