Его неподвижный, обнаженный взгляд пригвоздил меня, когда он опустил губы к моему колену. Это прикосновение, такое нежное после всего, пустило по телу новые толчки. Я не могла перестать дрожать, не могла унять пульс.
Любить Кольта Кэллоуэя было так же естественно, как дышать, почти всю мою жизнь, и я убеждала себя, что могу дышать без него.
Он едва коснулся меня, а я была распахнута настежь, защита разрушена, нужда в нем обнажена и болезненна.
Я годами пряталась, а за одну ночь он свел меня к ноющей, отчаянной правде — я всегда была его.
Глава 23. КОЛЬТ
В доме было чертовски тихо.
Никаких нетерпеливых маленьких ножек в коридоре, никакого тихого хихиканья, никакого шепота под нос мелодии из «Моаны», пока Руби пыталась пробраться ко мне и не разбудить.
Я все равно потянулся через кровать, провел ладонью по простыням, будто искал свою девочку. Мы уже отучили ее приходить среди ночи, теперь она перебиралась ко мне на рассвете, и хотя я делал вид, что ворчу, когда просыпался от ее ледяных пяток у себя на животе, утро без нее казалось неправильным.
Моя ладонь нашла только прохладные, нетронутые простыни там, где должно было быть ее маленькое тело. Я моргнул, глядя на пустое место, еще в полусне и не понимая, почему дочери нет рядом.
Обрывки вчерашнего вечера пробились сквозь сонную дымку. Руби у моих родителей, и я вроде как должен наслаждаться этим тихим утром в одиночестве.
Тупая тяжесть за глазами была не от пива. Это память о вчерашней ночи не давала покоя. Кожа Блэр под моими пальцами и слова, которые уже не вернуть.
Она выполняла каждое мое требование, ласкала себя, пока я смотрел, и мое имя сорвалось с ее губ, когда она кончила. Я сказал, что она моя, заставил ее повторить это.
Блять.
Член уже налился от одних воспоминаний, и самое паршивое — я прекрасно понимал, что делаю. Нельзя было свалить все на пиво, когда весь вечер я твердил себе одно и то же. Не переходи эту черту, не дай ей увидеть, какая власть у нее все еще есть.
Но я взял и сделал именно это.
Та черта исчезла в тот миг, когда она рассмеялась и назвала меня «домашний папочка».
А потом я снова растоптал ее, когда она призналась, что никогда не любила своего жениха и что думала обо мне, когда он к ней прикасался.
А потом она убежала в дом, оставив меня барахтаться в воде и тонуть в мыслях о ней. Я оставался там, пока прохлада наконец не погасила жар, который она во мне разожгла.
Я вылез из постели и встал посреди комнаты, велел себе собраться, быть взрослым и не сходить с ума из-за того, чему вообще не следовало случаться.
Я зашел в ванную, открыл кран и плеснул себе в лицо холодной водой обеими руками. Набрал воды в ладони, прижал к шее, позволяя холоду пробежать по спине, но легче не стало. Я мог думать только о ней.
Я сказал себе пойти в душ, одеться, заняться чем угодно, лишь бы не выходить из спальни и не искать ее. Но ноги все равно понесли меня.
В коридоре было холоднее, чем в спальне, и доски скрипели под босыми ступнями. Подходя к кухне, я замедлил шаг. Я слышал, как она тихо напевает и как кружка скребет по столешнице. Ни музыки, ни телевизора — только она.
Я прислонился к стойке и стал смотреть. Она стояла ко мне спиной, босая, в спортивных штанах, дважды подвернутых на поясе, и в майке, подчеркивающей каждую линию ее тела. Волосы распущены и растрепаны, падают ниже плеч, и мне хотелось запустить в них руки.
Она наклонилась, роясь в одном из нижних шкафчиков, и я не мог отвести взгляд от острого треугольника ее лопаток и изгиба спины.
Она выпрямилась со сковородкой в руке, и я усмехнулся, когда она поставила ее на плиту и огляделась. Многое изменилось с тех пор, как она уехала, но Блэр, которую я знал, всегда ужасно готовила.
Я прочистил горло, когда стало ясно, что она так и не заметила меня.
— Доброе утро.
Она чуть вздрогнула, будто ждала меня, но не так скоро, и ее взгляд скользнул по мне и тут же ушел в сторону.
— Утро. — Голос у нее был легкий и спокойный, и она подошла к холодильнику так, будто ничего не случилось, будто мы не провели ночь, разбирая друг друга на части и собирая заново так, что назад пути уже нет.
Она достала сливки, закрыла дверцу и, улыбнувшись, показала мне упаковку.
— Кофе?
— Давай. — Я кивнул, и она отвернулась, занявшись кофеваркой.
Я обошел остров с другой стороны, сел и продолжил наблюдать за ней. Ее плечи были напряжены, когда она обхватила кружку обеими руками, потом повернулась, поставила ее на столешницу и подтолкнула ко мне.
Мне было интересно, помнит ли она все так же ясно, как я, отзывается ли ее тело тем же эхом, или она уже заставила себя забыть, будто ничего не было.
Я хотел что-то сказать. Хотел извиниться или потребовать ответа, что нам теперь с этим делать, но ни то ни другое не сорвалось с губ.
Она тоже молчала. Пила кофе и смотрела на столешницу, будто там скрывались все ответы.
Мне нужно было что-то сделать, хоть что-то сказать, чтобы разорвать неловкость между нами.
— Ты собираешься готовить?
— О.
Она посмотрела на сковородку, потом снова на меня.
— Я подумала сделать горячий бутерброд с сыром.
— На завтрак?
Я приподнял бровь, не в силах скрыть усмешку.
— Ну да.
Она прикусила губу, и я видел, что она решает, сколько мне показать.
— Это единственное, что я умею готовить.
Я отпил кофе, именно такой, как люблю, и позволил тишине повиснуть между нами.
— Говорят, завтрак — самый важный прием пищи, но вряд ли они имели в виду бутерброды с сыром.
Она закатила глаза, и на щеках выступил легкий румянец.
— Я еще могу сделать хлопья. И тост с вареньем.
— Так не пойдет.
Я покачал головой, поставил кружку и встал. Она следила за мной, пока я обходил островок и шел к холодильнику.
— Ты что, все десять лет питалась бутербродами и хлопьями?
Она рассмеялась, но в смехе чувствовалось напряжение.
— Нет.
Она покачала головой.
— Когда я жила с отцом, у нас был повар, а Грант…
Она запнулась, и наши взгляды встретились.
— Грант предпочитал ходить по ресторанам.
— Мм.
Я только хмыкнул, ненавидя слышать имя этого ублюдка из ее уст, и достал яйца и бекон.
— Я не беспомощная, — сказала она так, что мне захотелось сократить расстояние между нами, заставить ее поднять на меня глаза и убедить, что в ней нет ничего беспомощного. Никогда не было.
— Тогда у нас два варианта.
Я закрыл холодильник бедром, и ее взгляд скользнул по моей голой груди.
— Я могу приготовить завтрак сам или научить тебя.
Она моргнула, и в линии ее челюсти что-то изменилось. Почти незаметно, но я годами наблюдал за ней.
— Ты собираешься учить меня готовить?
— Ага, — сказал я спокойно.
Я встал рядом, так близко, что чувствовал ее запах, и выложил продукты на стол.
— Если хочешь.
Она отвела взгляд, и я почти физически ощутил, как она отдаляется.
— Это всего лишь бекон и яйца, Блэр.
Я старался говорить легко, но звучало так, будто речь совсем не о завтраке.
Я открыл коробку с яйцами и включил конфорку.
— Как будем делать — скрембл или глазунью?
Она позволила мне пройти мимо к кухонным ножницам, скрестив руки на груди, но не отошла.
— Глазунью, наверное.
Она внимательно наблюдала, как я разрезаю упаковку бекона, потом я сделал шаг назад.
Я жестом позвал ее вперед. Она посмотрела на плиту, потом на меня и наконец встала передо мной.
— Я уже жарила бекон, но Джун говорила, что я выжариваю из бедной свиньи весь вкус.
Она чуть улыбнулась воспоминанию.
Я усмехнулся, представив лицо Джун.
