— Неважно, что я говорила. Это была плохая идея, и мы оба это знаем.
Я сильно прикусил губу, наблюдая, как румянец поднимается по ее шее.
— Ты не можешь переписать то, что было, Блэр. Не обесценивай это только потому, что тебе страшно.
Она подняла на меня взгляд, и в ее глазах вспыхнуло что-то такое, от чего у меня дернулось внизу живота.
— И тебе должно быть страшно, Кольт. А как же Руби? Я живу у тебя дома, черт возьми.
Она попыталась отступить, но отступать было некуда.
— Это не должно повториться.
Может, и не должно. Может, разумнее всего остановиться ради Руби, ради ранчо, ради того хрупкого покоя, который я обрел. Но, глядя на нее, все доводы, которыми я прикрывался, звучали как ложь. Я не хотел, чтобы между мной и Блэр это было случайностью. Я хотел все.
— Еще как должно. — Я придвинулся ближе, прижимая ее между своим телом и столешницей. — Думаешь, я просто буду сидеть и делать вид, что не хочу тебя?
— Именно это ты и сделаешь.
Она вздернула подбородок, но дыхание сбилось, а соски отчетливо проступали под тонкой тканью.
Я наклонился, глядя ей прямо в глаза, чтобы она точно услышала.
— Этого не будет, Клубничка.
Она развернулась, будто собиралась уйти, скользнув бедрами по мне, но я не мог ее отпустить. Только не снова.
Я перехватил ее за запястье так, что ее глаза расширились, и резко притянул к себе. Воздух со свистом вырвался из ее легких. Пальцы впились в мягкую плоть ее бедер, прижимая ее к себе. Ее тихий стон стал моей гибелью.
Я провел носом по ее шее, вдыхая ее запах, потом провел зубами по коже так, что она ахнула и выгнулась ко мне.
— Кольт.
Я не знал, просит ли она остановиться или умоляет о большем.
Я зарычал ей в кожу, ладонь взметнулась к ее челюсти, заставляя повернуть лицо ко мне, будто я бросал ей вызов отрицать то, что между нами происходит.
Ее губы приоткрылись, вырвался тихий звук.
— Нам не стоит этого делать, — прошептала она, и ее дыхание коснулось моего подбородка.
— Я чертовски тебя хочу.
Большой палец скользнул по линии ее челюсти.
— Мне нужно услышать, что ты тоже этого хочешь.
Все ее тело дрожало у меня в руках, горло дернулось, когда она сглотнула.
— Я не могу.
Моя ладонь соскользнула с ее челюсти к шее, пальцы легли на пульс, где бешено билось сердце. Во мне что-то щелкнуло, встало на место.
Касаться ее больше не казалось безрассудством. Это было решение. Я годами убеждал себя, что риск, связанный с Блэр Монро, того не стоит. Но стоил. Я был готов принимать удары, двигаться медленно ради нас и ради Руби, но отпускать ее снова я не собирался.
Я впился в ее губы, заглушая ее вскрик, зубами прихватив нижнюю губу так, что она тихо застонала. Она развернулась ко мне, ногти впились мне в грудь.
Поцелуй был лихорадочным. Ее рот раскрылся навстречу моему, жадный, изголодавшийся, а я сжал ее волосы у корней, запрокидывая голову, пока она стонала.
Моя.
Мысль пронзила меня, пока я целовал ее, забирая все, в чем мы так долго себе отказывали. Она отвечала с той же яростью, ее руки скользили по моему животу, притягивая ближе, пока между нами не осталось ни капли пространства.
Сердце колотилось так громко, что, казалось, она его слышит, и меня пугало, насколько это было хорошо, насколько это опаснее, чем смотреть, как она кончает прошлой ночью.
Потому что это было уже не просто желание. Это было что-то совсем другое.
Я оторвался от ее губ, дыхание обжигало ее пылающую кожу.
— Скажи, что ты этого не чувствуешь. Скажи, что это ничего не значит.
Ее глаза были дикими, она провела языком по припухшим губам. Я видел, как внутри нее идет борьба.
— Это не пустяк. Кольт, это…
— Тук-тук! — голос моей матери прорезал кухню, и следом по крыльцу загрохотали шаги Руби.
Блэр резко вырвалась из моих рук, отшатнулась, лицо вспыхнуло алым.
— Как вкусно пахнет!
Мама и Руби ворвались на кухню, дверь захлопнулась за их спинами. Лицо Руби засияло, глаза засверкали, и она бросилась ко мне.
— Ой!
Мама резко остановилась, переводя взгляд с меня на Блэр и обратно.
— Я же написала тебе, что мы едем. Руби просто умирала, как хотела вам рассказать про вчерашний вечер.
— Папа! Нам было так весело!
Руби обхватила мои ноги, прижимаясь ко мне, пока Блэр отступила еще дальше.
Я посмотрел на дочку, потом на Блэр, чья спина стала неестественно прямой, пока она делала вид, что занята грязной посудой в раковине. Она ни разу не взглянула в мою сторону, даже когда я взъерошил Руби волосы и попытался унять собственную панику.
— Доброе утро, малышка.
Я присел, позволяя Руби обвить руками мою шею.
— Ты помогла Нане съесть весь шоколад?
Руби замотала головой.
— Нет. Мы оставили немного тебе и Блэр.
Она посмотрела на Блэр, и та наконец повернулась и улыбнулась ей.
Я выпрямился, чувствуя, как жар поднимается по шее.
— Спасибо, солнышко. Хотите завтрак? Блэр готовит бекон и яйца.
Мама улыбнулась.
— Блэр, ты же вчера утром говорила, что не умеешь готовить. Ты меня обманывала?
— Нет.
Блэр тихо рассмеялась, но смех вышел натянутым.
— Кольт меня учит.
— Ого.
Мама снова посмотрела на нас обоих.
— Ну, тогда ты в надежных руках.
Я взглянул на Блэр — все ее лицо залилось румянцем, пока Руби подошла к ней.
— Можно я помогу?
— Конечно.
Блэр коснулась пальцем кончика носа Руби, и та заулыбалась.
— Будешь официальным дегустатором.
Мама поставила сумку Руби на стул и посмотрела на меня тем самым взглядом, знакомым с детства. Она видела куда больше, чем нам с Блэр хотелось бы.
— Ну а я, например, ужасно голодна.
Она села за островок, а я достал из шкафа тарелки.
Я переложил два яйца с лопнувшими желтками на свою тарелку, снова включил конфорку и поставил сковороду на огонь.
— Как ты хочешь яйца, мам? Блэр теперь профессионал.
— Неправда.
Блэр тихо усмехнулась, качая головой, но взяла лопатку, когда я протянул ей. Наши пальцы соприкоснулись, и она впервые с тех пор, как нас прервали, посмотрела мне в глаза.
— Я хочу розовые яйца! — заявила Руби, забираясь на табурет рядом с бабушкой.
— Я не волшебница, Руби.
Блэр округлила глаза.
— Я едва умею переворачивать яйца.
Руби захихикала, и Блэр улыбнулась, доставая еще одно яйцо.
Вот где я хотел ее видеть — в свете моей кухни, под смех моей дочери. Не в тени и не в украденных мгновениях, а здесь, на виду у всех. В груди защемило от такой ясной уверенности, что перехватило дыхание.
— Завтра, — сказал я, подливая Блэр кофе так, будто это самое обычное дело на свете, — попробуем блинчики.
Блэр взглянула на меня, в глазах мелькнула паника, но ее быстро сменила облегченная мягкость.
— На маленьком огне, — тихо сказал я ей на ухо, протягивая руку мимо нее и убавляя температуру. — Чтобы ничего не подгорело.
Руби хлопнула ладошками по столешнице.
— Блинчики!
Я подмигнул ей и прислонился к стойке рядом с Блэр.
— А ты как любишь блинчики, Блэр? — спросила Руби, становясь коленями на табурете, чтобы дотянуться до банана.
— С клубникой и медом.
Она сказала это небрежно, будто всегда так отвечала. Но я знал правду.
Та Блэр, которую я знал, всегда наваливала на блинчики горы взбитых сливок и заливала сиропом, превращая тарелку в липкий беспорядок, который сводил меня с ума. Она дразнила меня, что мои блинчики — кощунство. А потом таскала с моей тарелки, делая вид, что ей не нравится, но доедала все до крошки.
— Что? — спросил я, и в горле внезапно пересохло.
Я искал ее взгляд, но она не смотрела на меня. Плечи были напряжены, пока она пыталась сделать вид, что вопрос ничего не значит.
Руби ахнула, глаза засияли.
— Папа тоже так ест блинчики!
Блэр застыла, потом натянуто улыбнулась, поворачиваясь к Руби и маме.
