Я ждал, что она отпрянет, обидится, пошлет меня к черту. Но она только провела ладонью по моей щеке и неожиданно мягко поцеловала в висок.
— Тогда не трахай меня из злости, — сказала она. — Либо будь здесь, либо иди домой уже.
Я поднял голову и уставился на нее.
У меня даже смешок вырвался.
—Дома меня не ждут.
— Да я вижу, — фыркнула она. — У тебя рожа такая, что впору поминальный стол накрывать.
Я все-таки улыбнулся. Впервые за этот вечер по-настоящему.
Она сразу это заметила, тоже усмехнулась и ткнула меня пальцем в грудь.
— Вот. Уже лучше. А то пришел ко мне с лицом человека, которого жизнь обоссала с ног до головы.
— Она так и сделала.
— Значит, вставай и иди отмываться.
— Серьезно?
— Серьезно.
Рыжая слезла с меня, поправила халат и пошла на кухню. Я несколько секунд сидел на диване, упершись локтями в колени, потом поднялся и поплелся за ней.
Она уже звенела тарелками, открывала холодильник, доставала что-то, ворчала себе под нос про мужиков с дурной башкой. Я прислонился к косяку и смотрел на нее молча.
— Чего встал? — обернулась она. — Иди руки мой.
— Есть мне еще рано команды раздавать.
— Да? — она выгнула бровь. — Тогда сиди голодный и дальше ной про жену.
Я усмехнулся и все-таки пошел в ванную. Холодная вода ударила по ладоням, по лицу.
Я поднял голову, встретился с собственным отражением и впервые за долгое время честно себе признался: назад дороги уже не было. Все. Хватит.
Никаких попыток вернуть то, что уже сгнило. Никаких иллюзий. Никаких красивых жестов ради женщины, которая давно вычеркнула меня из своей жизни.
Когда я вернулся на кухню, на столе уже стояла тарелка с горячим, хлеб, вилка, стакан воды. Рыжая села напротив, подперла подбородок кулаком и смотрела, как я ел, будто это и было сейчас самым важным делом на свете.
— Ну? — спросила она через минуту. — Полегчало?
Я прожевал, откинулся на спинку стула и посмотрел на нее в упор.
— Нет.
— Честно.
— Честно.
Она кивнула, встала, подошла ко мне со спины, положила ладони на плечи и коротко сжала.
— Приезжай на днях, расслабимся еще.
— Приеду.
Глава 62
Алла
Прошел месяц.
Целый месяц, а мне до сих пор иногда казалось, что я просто не до конца проснулась и все это сейчас рассыплется, как дурной сон.
Что я открою глаза, а Андрей опять где-то ходит по квартире, ворчит, что кофе закончился, шуршит своими бумагами, собирается на работу, а я злюсь на него за какую-нибудь бытовую мелочь и даже не подозреваю, что совсем скоро моя жизнь пойдет под откос так, что обратно уже не собрать.
Но ничего не рассыпалось. Наоборот.
Андрей сидел в СИЗО и ждал суда.
Я жила одна.
Если не считать Руслана, который то и дело появлялся рядом так, будто чувствовал, когда меня начинало уносить в дурные мысли о том… о самом страшном.
На работе мне дали отпуск. Мое громкое дело забрали.
Завьялов быстро свернул проверку, будто понял, что дальше тут уже не до подписей, не до запятых и не до его прокурорских понтов.
Весь этот месяц я жила будто не в своей жизни, а в каком-то затянувшемся коридоре между прошлым и тем, что еще только должно было окончательно добить.
Я собрала все Андреевы вещи.
Все.
До последней рубашки.
До последнего ремня.
До этой его дурацкой футболки, в которой он валялся дома по выходным.
Я собрала все и отвезла на “дачу”. Сложила в коробки, в пакеты, в чемоданы, будто выносила из дома не вещи, а остатки своей прошлой жизни.
Странное чувство. Я думала, что мне станет легче. Что если его не будет в шкафу, не будет на кухне, не будет в ванной, не будет в прихожей, то и внутри станет просторнее.
Не стало. Просто пусто.
И от этой пустоты еще сильнее било по нервам.
Как будто дом выдохнул вместе с ним, а я осталась в тишине, в которой слишком хорошо слышно свои мысли.
Передачку ему я тоже сделала. Все необходимое собрала. Отвезла. И сама себе потом противна была. Потому что зачем? Для чего?
А как иначе? Я разве могла позволить не поехать? Он мне далеко не чужой человек.
Сколько лет жила с мужиком, столько лет забота вбивается в кости, и даже когда душа уже орет, что хватит, тело все равно помнит, как сложить белье, как выбрать лекарства, как проверить, не забыла ли что-то важное.
Скоро нас разведут.
И его посадят.
Я уже даже научилась думать об этом без истерики.
Не потому что стало не больно. Нет. Больно было так, что иногда хотелось просто лечь лицом в подушку и пролежать весь день, пока не стемнеет. Но это уже была не та боль, которая рвет.
Это была боль, которая сидит внутри тяжелым камнем и не двигается.
Я раньше, если честно, где-то очень глубоко в себе допускала одну мерзкую мысль.
Что, может быть… когда-нибудь… не сразу, не сейчас, не после всего, что он натворил, но когда-нибудь я, может быть, смогла бы простить.
Не забыть. Не сделать вид, что ничего не было. Но простить. Хоть кусочек. Хоть из жалости к нам прошлым.
Хоть ради памяти о том, какими мы когда-то были. Я не говорила это никому. Ни Руслану. Ни себе вслух. Но мысль жила.
Потому что я все-таки любила его когда-то слишком сильно, чтобы вырвать это из себя за один день.
А потом судьба сама сказала: хватит.
Сама поставила точку.
Такую, после которой уже не было никаких «может быть».
Слишком жестокую точку.
Такую, после которой прощение уже не звучит как великодушие, а как издевательство над собой.
Даже открытый брак этот его дурацкий, даже это мерзкое унижение, даже то, как он врал мне в глаза за ужином, сидел напротив, смотрел, наливал вино, подсовывал мой любимый сыр, а сам уже был весь в другой истории — даже это все еще где-то там, в самой глубине, можно было бы когда-нибудь разложить по полкам, проклясть, проплакать и, может быть, пережить.
Но когда после этого всего появляется вот это трагическое осбытие, СИЗО, суд, патологоанатом, заключения, допросы, и ты узнаешь, что он не просто поехал к ней, а что они были вместе до самого конца, что там уже не домыслы, не женская ревность, не мои больные фантазии, а факты… все. Все.
После этого уже ничего не склеивается.
Он мог врать.
Мог не договаривать.
Мог юлить.
Но тело мертвой женщины не врет.
Судмедэксперт не врет.
Патологоанатом не врет.
Слишком много фактов.
Слишком много грязной правды.
И вот от этого мне было больнее всего.
Не от самого суда и не от статьи.
Не от того, что его посадят.
А от понимания, что в тот вечер он сидел со мной за столом и врал.
Или не врал, но недоговаривал так, что лучше бы уже просто молчал.
Он сидел напротив меня, делал вид, что старается, что-то там пытался вернуть, изображал мужа, который одумался, а потом поехал к ней.
До.
После.
Между.
Уже не важно.
Факт в другом.
Он был не со мной.
И в тот момент, когда я, дура, еще хоть где-то внутри допускала, что мы, может, вырулим, что, может, это просто дно, после которого люди как-то отталкиваются, жизнь сама взяла и захлопнула эту дверь так, что только щепки полетели.
Руслан варил кофе.
Я сидела на кухне, завернувшись в халат, и слушала, как шумит чайник, как он что-то двигает на столешнице, как открывает банку, как ставит кружки.
Он меня спасал, но не лез дальше положенного.
Не трогал лишний раз и не заглядывал в глаза с этим мужским желанием все исправить. Не давил.
Просто был рядом.
Иногда оставался ночевать в гостевой, чтобы я не сошла с ума от тишины, от вечных вызовов, от допросов, от бумажек, от этой пустоты, которая сжирает, когда ты одна.
Я была рада, что он сейчас здесь. Очень. Потому что если бы сегодня утром я проснулась одна, я бы, наверное, еще час просто сидела на краю кровати и смотрела в стену.
