— Твой кофе, — произнес он, ставя передо мной кружку.
Я подняла глаза. Он сел рядом. Я чуть улыбнулась.
— Спасибо.
Сегодня мы поедем в суд.
Сегодня я должна была услышать приговор.
Я взяла кружку двумя руками, как будто мне надо было за что-то держаться, и вдруг очень ясно вспомнила коллег. Их лица. Их взгляды и удивление.
То, как весь отдел будто разом втянул воздух и замолчал, когда стало ясно, что это не просто семейная драма, не просто измена, не просто мой личный позор, а уголовка.
И это чувство стыда снова пробежало по коже мурашками. Оно не отпускало. Потому что как ни крути, а наша неразбериха, наша гниль, наш брак, его тупость, моя злость, все это стало фоном для чужой трагедии.
И мне было жаль. Очень жаль.
Такая молоденькая девочка, ей еще жить и жить.
И я, как ни пыталась отмахнуться, как ни говорила себе, что это не моя вина, все равно чувствовала — кусок моей вины там есть. Пусть не прямой. Пусть не юридической. Но есть.
— Ты как? — тихо спросил Руслан.
Я смотрела вперед.
— Как будто сейчас судить будут меня, — сказала и сама услышала, как глухо это прозвучало.
Он тяжело выдохнул.
— Алл...
— Да знаю я, — перебила его, потому что если он сейчас начнет меня жалеть, я развалюсь. — Все знаю. Просто... зачем было ехать к ней?
Вот это и было главным.
Не статья.
Не адвокат.
Не СИЗО.
Не сроки.
Зачем.
Зачем ехать к ней, если ты якобы хотел помириться со мной? Говорят, она его шантажировала.
Говорят, он просто хотел уйти.
Говорят, он ее нечаянно оттолкнул.
Ну да.
Как обычно и бывает.
Только вот есть один факт, который не дает мне проглотить даже крошку жалости.
Они были вместе.
Прямо перед этим.
И меня от этого будто изнутри обдает холодом.
Потому что это значит, что весь тот ужин, весь этот спектакль, весь этот его вид «я стараюсь, Алла, я дома, я рядом» — это было ложью.
Или полуложью.
А полуложь, если честно, иногда даже хуже. Меня за нос водили, как дурнушку.
Человек вроде бы и не соврал напрямую, но сделал все, чтобы ты сидела и верила в одно, пока он уже жил совсем другое.
Мне очень больно было от этого осознания.
Очень.
Даже спустя месяц.
Потому что измена — это одно.
А вот сидеть напротив жены, кормить ее ужином, смотреть ей в лицо, а потом ехать спать с другой — это уже не просто измена.
Это какое-то отдельное, мерзкое предательство, от которого потом годами не отмыться.
— Умываться! — приказал Руслан вдруг, будто специально выдернул меня из мыслей. — И поедем!
Я моргнула.
Подняла на него глаза.
Кивнула.
— Да. Давай.
Я встала из-за стола и пошла в ванную. По пути поймала себя на том, что иду как будто по чужой квартире. Хотя все свое.
Все знакомое. Но за этот месяц дом стал другим.
Я включила свет, посмотрела на себя в зеркало и замерла. Выглядела я, если честно, обычно. Даже выспалась. Лицо не серое. Под глазами не так темно. Волосы чистые.
Я собрала их в хвостик, затянула резинку, поправила пряди у висков и долго смотрела на себя.
Снаружи — нормальная. Собранная. Даже приличная.
Хоть сейчас в суд. Хоть сейчас на работу. Хоть сейчас кому угодно в глаза смотри. А внутри — кошки скребут.
Я глубоко вдохнула.
Провела ладонью по щеке.
И поняла только одно.
Сегодня я поставлю в этой истории точку.
Не я даже.
Жизнь уже поставила.
Мне останется только посмотреть на нее и признать, что назад дороги больше нет.
Глава 63
Алла
Не судите, да не судимы будете.
Я не помню, как зашла в этот чертов зал суда.
Вот правда.
Как будто ноги сами дошли, сами переступили порог, сами нашли это место, а я все это время была где-то отдельно.
Это все куда тяжелее, чем я представляла, хотя за этот месяц я успела прокрутить этот день в голове сотни раз.
Мне казалось, я уже все прожила заранее. Каждую фразу. Каждый взгляд. Каждую бумагу на столе судьи. Каждое слово прокурора. Казалось, меня уже нечем добить.
Я ведь месяц жила в этом аду.
Месяц собирала по кускам то, что когда-то называла своей жизнью.
Месяц вытаскивала из шкафов его рубашки. Складывала все в коробки, отвозила на дачу, делала передачки в СИЗО, подписывала пакеты, стояла в очередях, слушала чужие фамилии, чужие статьи, чужое горе.
А потом возвращалась домой и смотрела на стены, где еще недавно жила семья. И каждый день мне казалось, что хуже уже не будет.
Но в зале суда стало хуже. Намного.
Потому что одно дело — читать сухие бумаги, слушать пересказы следователя, кусками вытаскивать правду из материалов.
И совсем другое — увидеть мужа за решеткой.
Мужа. Своего. Того, с кем прожила годы. Того, кому рожала ребенка. И вот он сидел там… за металлической клеткой.
Обросший до невозможности, бледный, с потухшим лицом,, с тяжелым взглядом человека, который уже понял, что назад дороги нет.
И я смотрела на него и никак не могла соединить в голове двух людей. Того Андрея, который сидел со мной за столом в тот вечер и врал мне в глаза, и этого — помятого, обросшего, с опущенными плечами.
Мне стало так плохо от этого раздвоения, что я на секунду подумала: сейчас развернусь и уйду.
Плевать на суд, плевать на людей, плевать на должность, на погоны, на шепот за спиной. Уйду. Но рядом сидел Руслан.
Его ладонь лежала поверх моей руки.
Он ничего не говорил. И этим спасал сильнее любых слов. Просто держал. Просто был рядом. И я сидела. Потому что кто-то в этой истории должен был дойти до конца с открытыми глазами.
Я чувствовала на себе взгляды с самого входа.
Коллеги. Бывшие уже почти свои люди, с которыми я стояла на местах преступлений, с которыми пила кофе в дежурке, с которыми спорила над протоколами, с которыми разбирала чужую грязь и чужие мотивы.
Теперь они смотрели на меня так, будто я сама стала экспонатом. Женщина, у которой муж убил любовницу. Криминалист, которая жила рядом с предателем и ничего не увидела.
Женщина, которая умеет читать чужие лица, но пропустила собственный дом. Мне было душно от этого.
Я поправляла кофту, пальцы цеплялись за край рукава, ладони потели, во рту пересохло, а в голове гудело одно и то же: держись. Только держись.
Дочь не приехала. И я рада, что не приехала. Ей не надо было это видеть. Ей не надо было слушать, как в официальном тоне, сухо, по пунктам, по датам, по часам, по заключениям, раскладывают на части наш брак, его ложь, его измену, чужую смерть.
Это я должна была сидеть здесь. Я выдержу. Я обязана.
И когда судья начал зачитывать материалы, когда пошли формулировки, от которых хотелось вцепиться ногтями в лавку, лишь бы не сорваться, я вдруг поняла одну страшную вещь: все это время какая-то часть меня еще цеплялась.
За воспоминания. За привычку. За те годы. За мысль, что если бы не эта поездка, если бы не та женщина, если бы не шантаж, если бы не тот вечер, если бы не этот взрыв грязи, я, возможно, однажды смогла бы его простить.
Потому что люди иногда цепляются за развалины, лишь бы не признать, что нашей семьи больше нет.
И вот именно в этот момент, под голос судьи, под сухие слова о связи с погибшей, о регулярных встречах, о переписках, о показаниях, о близких отношениях, о том, что они были любовниками, у меня внутри вдруг что-то встало на место.
Без истерики. Без красивых фраз.
Очень трезво. Очень больно.
Судьба сама поставила точку.
И сделала это так, что у меня больше не осталось ни одного повода врать себе.
Это не брак, который можно было еще сшить.
Это уже давно была гниль под красивой скатертью.
А я сидела и делала вид, что у нас просто трудный период. И от этого осознания стало еще хуже, потому что вместе с обидой пришло чувство вины.
