Бриджит хватает Шона за руку, плача.
— Зачем ты это сделал? Я же просила тебя не делать этого!
— Ты никогда не говорила мне, чтобы я этого не делал, — возражает Шон.
Ее лицо краснеет от ярости.
Фиона спрашивает:
— Почему вы говорите о моем отце?
Шон игнорирует ее вопрос и задает свой собственный.
— А почему тогда вы все так паникуете? Если это клеймо ничего не значит, то почему тогда вы так себя ведёте?
— Согласна, — добавляю я, размышляя о том, что мой отец и Данте знают о черепе.
В комнате воцарилась тишина.
Никто ничего не говорит.
Наконец Фиона нарушает молчание:
— Мама? Мне нужны ответы.
У Бриджит в глазах наворачиваются слёзы. Она качает головой.
Данте притягивает ее к себе, утверждая:
— Твой брат и Зара совершили глупость. Вот и все.
— Какое отношение это имеет к папе? — спрашивает она.
Шон говорит:
— Фиона, ты помнишь череп на руке папы?
Она хмурит брови.
— Может быть... Я не знаю. Я... — Стыд заполняет ее лицо, и она опускает глаза.
Шон тихо заканчивает за неё.
— Ты многое уже не помнишь, да?
Из ее глаз текут слезы. Она вытирает их и виновато смотрит на Шона.
Он смотрит на неё с сочувствием и говорит:
— Я понимаю.
Она шмыгает носом.
— Почему это имеет значение?
Шон поднимает руку.
— Этот череп был выжжен у отца на руке. У меня такой же, и у Зары тоже, но у неё он на шее.
Мама резко говорит:
— Ты клеймила себя? Что заставило тебя пойти на это?
Меня мучает ещё большее чувство вины. Я ненавижу, что не могу объяснить им всё. Но меня также беспокоит, что они явно знают больше о том, чем занимался отец Шона.
Бриджит строгим голосом повторяет:
— Я же говорила тебе не делать этого.
— Нет, не говорила. Я никогда не обещал, что не сделаю это, — утверждает Шон.
— Ты прекрасно понимал, что я имела в виду, — добавляет Бриджит.
Данте предупреждает:
— Перестань играть в игры со своей матерью, Шон.
Лицо Шона становится жёстким. Он притягивает меня ближе.
— Что сделано, то сделано. Зара и я теперь женаты. Мы выжгли на себе метку моего отца как дань уважения ему. Вот и все. Это личный момент между Зарой и мной, и в этом нет ничего страшного. Если, конечно, вы все не скрываете от нас что-то ещё?
Фиона, Шон и я уставились на родителей.
Мой пульс резко учащается.
Чем дольше они молчат, тем больше я убеждаюсь: они что-то знают.
— Вы совершили огромную ошибку, — заявляет Данте.
Шон высокомерно отвечает:
— Да? Почему же? Ты знаешь что-то о моем отце и хочешь мне рассказать?
Данте бросает на Шона вызывающий взгляд, а затем добавляет:
— Если твоя мать не хотела, чтобы ты носил это на себе, то тебе следовало уважать ее волю.
Шон выпаливает:
— Тебе легко говорить. Твой отец не умер, когда ты был ребенком. Он все еще жив, и ему уже за девяносто.
Данте стискивает челюсти.
Мой отец спрашивает:
— Во что ты втянул мою дочь?
— Он ни во что меня не втянул, папа. Мы приняли решение вместе.
— Ты решила разрушить свое тело? Выйти замуж без присутствия матери и меня и обменяться клятвами с мужчиной, у которого не хватило смелости спросить моего благословения? — кипит он.
— Да, возможно, мы сделали это не идеально. Но Шон прав: уже все сделано, — настаиваю я.
Папа рычит:
— И это все? От нас всех ждут, что мы будем вести себя так, будто это нормально? А вы двое... — Он указывает на нас. — Вы разбили сердца своим матерям. Теперь мы должны закрыть на это глаза?
Я вздыхаю.
Шон крепче прижимает меня к себе. Он отвечает:
— К сожалению, именно так и будет. Иначе вы просто потеряете нас.
Я ахаю.
— Шон, не говори так.
— Ты думаешь, что теперь можешь вычеркнуть мою дочь из моей жизни? — рычит отец.
— Нет. Но ты ведешь себя так, будто это предательство. Как будто то, что мы с Зарой поженились, это худшее, что могло случиться. Я имею в виду, что есть парни намного хуже меня, Лука.
Мой отец гремит:
— Не смей говорить со мной о том, достоин ли ты руки моей дочери!
— Папа! Шон! Пожалуйста, — умоляю я.
Фиона вмешивается:
— Зачем Шон поставил тебе это клеймо, Зара? Какова настоящая причина? Он был и моим отцом. Я хочу знать.
— Фиона, это ничего не значит. Просто рисунок, который придумал твой отец. Он его нарисовал и был одержим им. Просто готический рисунок, — настаивает Бриджит.
Фиона разворачивается к матери.
— Если это ничего не значит, почему ты просила Шона этого не делать?
В глазах Бриджит вспыхивает гнев. Она указывает на нас.
— Посмотри, во что они превратили свою кожу. Ты думаешь, я хотела, чтобы моего сына клеймили? И Зара! Твоя прекрасная шея. Как ты вообще выдержала такую болью?
Шон с гордостью заявляет:
— Она справилась с этом очень достойно! Намного лучше, чем я.
Я смотрю на него, и усмехаюсь, выпаливая:
— Ты вел себя как ребенок.
Он подмигивает мне.
Бриджит рычит:
— Вы двое думаете, что это смешно?
Я хмурюсь.
— Нет, но... — Я снова смотрю на Шона. — Ну, был слабаком, в отличии от меня. — Я сдерживаю улыбку.
— Это не смешно! — кричит папа, его лицо багровеет.
Я вздрагиваю.
Шон сжимает мою талию.
— Нет, это не смешно. Но вот что будет: мы с Зарой теперь муж и жена. Вы можете либо принять это, либо нет. Это ваш выбор. Мы бы хотели, чтобы вы порадовались за нас. Мы дружим уже долгое время.
— Ты выбрал не ту дочь, чтобы сделать это, — негодует отец.
— Лука, ты же знаешь, что никто не позаботится о Заре лучше меня. Ни один мужчина не сможет защитить ее лучше от наших врагов. И ты не можешь этого отрицать.
— Это говорит мужчина, нет, мальчишка, который заставил ее изуродовать своё тело! — выпаливает отец.
Шон фыркает.
— Я не мальчишка, и ты это знаешь.
— Я не изуродована! — протестую я.
— Ты намеренно обожгла своё тело! Ради чего?! — кричит мама, слезы текут по ее щекам.
— И он меня не заставлял. Я сама этого хотела, — добавляю я, чувствуя, как вина с новой силой давит на меня.
Шон делает глубокий вдох и говорит:
— Я теперь муж Зары. За ней больше нет слежки, за исключением той, которую я сочту необходимой. С этого момента она моя жена, и я должен о ней заботиться.
— Чёрта с два, — взрывается папа.
— Шон, — тихо предупреждает Данте.
— Ты не имеешь права решать, что делать с безопасностью моей дочери, — негодует отец.
Шон распрямляется:
— Я решаю. Она — моя жена, нравится вам это или нет.
— Она — моя дочь! — рычит папа.
Решительность звучит в голосе Шона.
— Верно. И именно поэтому мы хотим, чтобы вы были частью нашей жизни. Но она моя жена, и я буду защищать ее отныне. Вопросы есть?
Папа делает два шага вперёд, но Данте встаёт между ними, предупреждая:
— Лука, остынь.
— Не смей говорить мне, чтобы я успокоился, когда речь идет о моей дочери, — рявкает папа.
— Сейчас все слишком накалено. Мы всё обсудим позже, — утверждает Данте.
— Мама, я хочу знать то, что ты мне не рассказываешь об этом черепе и папе. Я заслуживаю знать правду, — настаивает Фиона.
Бриджит вздыхает, качая головой.
— Нечего рассказывать. Всё, что я говорила Шону, правда. Это был просто рисунок, которым он был одержим, а затем выжег его на своем теле.
— Ты снова лжешь? — обвиняет Фиона.
Лицо Бриджит вытягивается, наполняясь новой порцией боли.
Данте указывает пальцем на Шона и Фиону.
— Вы должны перестать терзать мать. Вы знаете, почему вашей матери приходилось лгать вам все эти годы, и с тех пор она вам не лгала. Она не заслуживает вашего неуважения.
— Тогда расскажи правду, — настаивает Фиона.
— Я говорю правду, — кричит Бриджит.
Мама вмешивается:
— Я думаю, Данте прав. Все сейчас на взводе. Нам всем нужно остыть, Немного времени чтобы все это осмыслить. Лука, пойдем.
