И кто-то уже просунул в неё тонкий, ухоженный палец с дорогим маникюром.
ГЛАВА 2
Утром Руслан был особенно вежлив.
А значит, виноватым.
Я давно знала эту его разновидность. Не романтичный, не нежный, не заботливый — именно вежливый. Опасно собранный мужчина, который двигается по кухне так аккуратно, будто в доме растяжки, а не жена с плохим настроением.
Он приготовил кофе.
Сам.
Это уже было почти признание.
— Сахар? — спросил он.
Я села за стол и посмотрела на него поверх чашки.
— Ты двадцать три года знаешь, что я пью без сахара.
— Значит, без сахара.
— Или ты просто решил проверить, не изменилась ли у меня личность за ночь?
Руслан медленно поднял на меня глаза.
Уставшие. Тёмные. Красивые, чтоб ему пусто было.
Я не любила, когда мужчина, на которого я злюсь, выглядел хорошо. Это сбивало внутреннюю драматургию. Хочется быть ледяной и принципиальной, а перед тобой стоит высокий, небритый, в домашней футболке, с этой своей складкой между бровями, и организм предательски вспоминает, что злость — злостью, а муж у тебя всё-таки не из отдела уценённых ошибок.
— Катюш, — сказал он.
Я подняла ладонь.
— Нет.
— Что нет?
— Не начинай с “Катюш”. Это незаконный приём. Сначала объяснения, потом уменьшительно-ласкательные.
Он сел напротив.
На столе между нами стояли две чашки кофе, тарелка с сырниками, которые он явно заказал, потому что Руслан и сырники были понятиями несовместимыми. Если бы он сам приготовил сырники, в новостях уже сообщили бы о локальном конце света в нашем районе.
— Я вчера был резким, — сказал он.
— Вчера ты был скрытным.
— Я не скрытничал.
— Руслан.
— Хорошо. Недоговаривал.
— Прекрасно. Ещё пара тренировок, и ты научишься произносить слово “врал”.
Он сжал челюсть, но промолчал.
Ссориться со мной с утра было не лучшей бизнес-стратегией.
— С Миланой всё не так, как ты подумала, — сказал он.
Я взяла чашку.
— А как я подумала?
— Катя.
— Нет, правда. Мне интересно. Расскажи мне, что именно я подумала. Мужчины ведь всегда лучше знают, что происходит у женщины в голове. Особенно когда сами что-то недоговаривают.
Он выдохнул.
— Она работает с фондом. Молодая, амбициозная, наглая. Но она нужна проекту.
— Какая редкая характеристика. Молодая, амбициозная и наглая. Прямо не PR-консультант, а болезнь среднего возраста.
— У меня нет болезни среднего возраста.
— Конечно. У тебя просто фонд, Милана и сообщение “ты обещал”.
Он потёр переносицу.
— Я обещал ей встречу с Марченко. Она давит, потому что хочет закрепить себя в проекте. Вот и всё.
Я смотрела на него внимательно.
Врать Руслан умел плохо.
Нет, в бизнесе он мог сказать всё что угодно кому угодно и так, что человек ещё спасибо скажет за то, что его аккуратно обули. Но дома у него лицо становилось слишком честным. Не от благородства. От привычки не защищаться от меня.
И сейчас он не выглядел как мужчина, которого поймали на любовнице.
Он выглядел как мужчина, который держит под пальцами провод и не хочет, чтобы ток ударил по семье.
Но это не успокаивало.
Иногда страшнее не любовница.
Иногда страшнее то, ради чего мужчина начинает молчать.
— Почему я слышу про эту Милану только сейчас? — спросила я.
— Потому что раньше не было смысла.
— Руслан, женщина, которая пишет тебе вечером странные сообщения и будет на твоём юбилее, имеет смысл хотя бы “объяснить жене заранее, чтобы она не выглядела дурой”.
— Ты никогда не выглядишь дурой.
— Зато ты иногда ведёшь себя как человек, который хочет проверить.
Он поднял глаза.
— Я не хочу тебя втягивать.
Я усмехнулась.
— Поздно. Я двадцать три года втянута. У нас общий дом, дочь, счета, друзья, репутация, твои партнёры, мой салон и гости, которым я улыбаюсь, пока они считают, сколько стоит моё платье и сколько ты вложил в их проекты. Не втягивать меня надо было до загса.
В его взгляде мелькнуло что-то мягкое.
— Я помню тебя в том платье.
— В каком?
— В свадебном. Которое ты сама сшила.
Я замолчала.
Вот гад.
Вот умеет же.
Я тоже помнила.
Тонкий атлас. Никакой роскоши, никакого длинного шлейфа, потому что на длинный шлейф не хватало ткани, а врать самой себе я тогда ещё не умела так профессионально. Я всю ночь перед свадьбой подшивала подол, а утром заснула сидя. Руслан приехал, увидел меня с иголкой в руке и сказал:
“Всё. После свадьбы ты больше не будешь работать ночами”.
Потом я работала ночами ещё лет десять.
Но обещание было красивое.
Молодые мужчины вообще щедры на обещания. Им кажется, что жизнь потом не выставит счёт с процентами.
— Не уходи в воспоминания, — сказала я. — Это тоже незаконный приём.
Он чуть улыбнулся.
— Я просто хочу, чтобы вечер прошёл спокойно.
— Тогда не приглашай женщин, которые пишут тебе “ты обещал”.
— Я не могу её не пригласить.
— Почему?
Он снова сделал паузу.
Короткую.
И опять неудачную.
— Потому что это будет воспринято как конфликт с фондом.
— А фонд у нас теперь обидчивая барышня?
— Фонд у нас теперь часть сделки.
— Сделки или проблемы?
Руслан посмотрел на меня уже без улыбки.
— Катя, после подписания я всё тебе расскажу.
Я отставила чашку.
— Сколько же всего у нас начнётся “после”, Руслан. После вечера. После подписания. После сделки. После того, как я перестану задавать неудобные вопросы.
Он наклонился ко мне через стол.
— Я прошу тебя довериться мне.
— А я прошу тебя не делать вид, будто доверие — это слепота.
Мы смотрели друг на друга молча.
И было в этом молчании что-то до обидного знакомое. Мы умели ругаться громко, колко, с размахом. Умели мириться так, что потом хотелось закрыть окна и не выходить из спальни до обеда. Но вот так — тихо, вежливо, осторожно — мы почти никогда не ссорились.
А это хуже.
Крик значит, что внутри ещё есть огонь.
Вежливость часто означает, что люди уже начали строить между собой стену и подбирать обои под цвет равнодушия.
— Я сегодня в ресторан, — сказала я. — Проверю зал, рассадку, меню.
— Я пришлю водителя.
— Я умею водить машину. Представляешь, женщины после сорока иногда способны даже заправляться сами.
— Катя.
— Что?
— Не язви.
— А что мне делать? Вязать? Молча смотреть на телефон мужа и радоваться, что молодые консультантки нынче такие эмоциональные?
Он поднялся, обошёл стол и остановился рядом со мной.
Я не повернулась.
Руслан положил ладони мне на плечи. Тёплые. Тяжёлые. Родные. И от этого ещё более опасные.
— Я не предаю тебя, — сказал он тихо.
Горло почему-то сжалось.
Я смотрела в окно, на мокрый сад, на жёлтые листья, прилипшие к дорожке.
— Обычно так говорят до того, как всё рушится.
Он наклонился и коснулся губами моих волос.
— У нас ничего не рухнет.
Я закрыла глаза.
На секунду.
Только на секунду.
Очень хотелось поверить.
Именно поэтому я не поверила до конца.
В салоне день начался с невесты, которая решила похудеть за две недели до свадьбы и теперь требовала ушить платье на два размера, потому что “я точно смогу”.
Я посмотрела на неё, на платье, на её мать, которая активно кивала, и почувствовала, что вселенная проверяет меня на терпение.
— Два размера за две недели — это не подготовка к свадьбе, — сказала я. — Это подготовка к обмороку у алтаря.
— Но я же хочу выглядеть идеально, — жалобно протянула невеста.
— Идеально — это когда вы можете дышать, ходить и не ненавидеть всех гостей за то, что они едят салаты.
Мать невесты поджала губы.
— Екатерина Андреевна, но ведь каждая девушка хочет быть самой красивой.
