В итоге любовница платье не получила, муж получил развод, а я — подругу.
С тех пор Лера была рядом. На открытиях, праздниках, после смерти моей мамы, на выпускном Алисы. Она знала обо мне слишком много. Я — о ней тоже. Это и называется дружбой после сорока: вы уже не обещаете друг другу “навсегда”, вы просто слишком много видели, чтобы притворяться приличными.
Я пошла дальше по списку.
И остановилась.
“Милана Рогова — PR-консультант фонда «Северный вектор»”.
Милана.
Красивое имя. Слишком мягкое для делового списка. Таким именем обычно подписывают открытки с букетами или сообщения, которые лучше не показывать жене.
Я усмехнулась самой себе.
Вот оно. Началось.
Возраст, видимо, пришёл не с морщинами, а с тем, что любое женское имя в списке гостей мужа ты оцениваешь как потенциальную проблему. Хотя, если честно, я никогда не была истеричной ревнивицей. Мне не нравилось унижаться. А ревность, если её плохо приготовить, пахнет именно унижением.
Я переслала список Нине с пометкой: “Проверь рассадку. Милану Рогову посадить не рядом с прессой. И не рядом со мной. Я сегодня добрая, но не настолько”.
Через минуту Нина прислала смайлик с глазами.
Я ответила: “Работай, а не понимай меня”.
День потёк дальше.
Клиентки, звонки, примерки, поставщик, который пытался объяснить задержку ткани “сложной ситуацией на границе”, хотя сложной была не ситуация, а его способность врать без фантазии. Я подписывала документы, спорила с бухгалтером, выбирала фурнитуру для новой коллекции и параллельно переписывалась с рестораном, где должен был пройти вечер Руслана.
К семи я наконец вышла из салона.
На улице уже темнело. Осень в нашем городе всегда наступала не постепенно, а как женщина после плохого развода: резко, холодно и без желания кому-то нравиться. Ветер лез под пальто, листья мокли у бордюров, машины шипели по лужам.
Я села в автомобиль и только тогда поняла, что за день действительно ничего не ела.
Руслан был бы доволен своим диагнозом.
На пассажирском сиденье лежал пакет из ювелирного бутика.
Подарок.
Я забрала его вчера, но так и не открыла после упаковки. Внутри были запонки из тёмного металла с тонкой гравировкой на обратной стороне: “Там, где ты, там мой дом”.
Сейчас фраза показалась мне слишком мягкой.
Даже немного глупой.
Но когда я заказывала гравировку, мне было тепло. Я думала о Руслане, о его руках, о том, как он застёгивает манжеты перед важными встречами. О том, что сколько бы людей ни называли его Русланом Тимуровичем, для меня он всё равно был мужчиной, который однажды ночью нёс на руках нашу спящую дочь, потому что она заснула в машине, а я плакала на кухне от усталости и счастья.
Смешно.
Мы, взрослые женщины, часто смеёмся над романтикой, но всё равно покупаем мужчинам запонки с признаниями. Просто делаем вид, что это “стильно и уместно”.
Телефон снова завибрировал.
Алиса.
Видеозвонок.
Я быстро поправила волосы, хотя дочь видела меня и с температурой, и в слезах, и в халате с пятном от кофе. Но материнская гордость — страшная вещь. Даже перед собственным ребёнком хочется выглядеть так, будто жизнь под контролем.
— Мам! — Алиса появилась на экране. Волосы собраны в небрежный пучок, под глазами тени, на фоне — белая стена, рейл с одеждой и хаос творческого человека, который сам называет это “рабочим процессом”.
— Ты живая?
— Спорно, — ответила она. — У меня мозг вытек через дедлайн.
— Подставь чашку. В Милане всё дорого, пригодится.
— Мам, фу.
— Что “фу”? Экономия — основа европейского образования.
Алиса рассмеялась.
У неё был мой смех. И Руслана взгляд. Тёмный, прямой, упрямый. Когда она была маленькой, я радовалась этому сходству. Сейчас иногда хотелось, чтобы от отца ей досталось чуть меньше способности закрываться.
— Ты папе сказала, что не прилетишь? — спросила я.
Она отвела глаза.
— Написала.
— Алиса.
— Мам, ну не начинай.
— Я ещё даже не открыла рот как следует.
— У тебя это лицом получается.
Я вздохнула.
— Он ждёт тебя.
— Я знаю.
— Не уверена.
— Мам.
Вот это “мам” было уже взрослое. Не детское. В нём слышалось раздражение человека, который любит тебя, но очень просит не трогать больное место.
— Я правда не могу, — сказала Алиса тише. — У меня защита. Команда. Преподаватель прилетает только на два дня. Если я сорвусь, всё посыплется.
— Хорошо.
Она прищурилась.
— Правда хорошо или “хорошо, но я потом буду молчать так, что в квартире погибнут цветы”?
— Я не такая ужасная.
— Мам.
— Ладно. Немного такая.
Мы обе улыбнулись.
Я скучала по ней физически. Вот прямо телом. По тому, как она хлопала дверцей холодильника, оставляла чашки где попало, спорила с Русланом до хрипоты и потом всё равно клала голову ему на плечо на диване. По её духам в ванной. По её “ма-а-ам, где мой белый топ?”, который, естественно, лежал там, куда она его сама бросила.
Дети вырастают.
Все об этом говорят.
Но никто не предупреждает, что вместе с ними из дома уходит звук.
— Папа обидится? — спросила Алиса.
— Конечно.
— Сильно?
— Он сделает вид, что нет. Это будет означать — сильно.
Она поморщилась.
— Я позвоню ему вечером.
— Позвони.
— А ты как?
— Великолепно. Спасаю невест от свекровей, поставщиков от моей доброты и твоего отца от организационного провала.
— То есть обычный день.
— Именно.
Алиса вдруг стала серьёзной.
— Мам, ты только не умри там с этим вечером. Папа же всё равно половину не заметит.
Я хотела пошутить, но почему-то не смогла.
— Заметит, — сказала я.
— Мам…
— Он замечает.
Алиса промолчала.
И это молчание мне не понравилось.
— Что? — спросила я.
— Ничего.
— Алиса.
— Просто… — она пожала плечами. — Вы с папой какие-то странные в последнее время.
Я медленно выдохнула.
— В смысле?
— Не знаю. Ты напряжённая. Он злой. Вы говорите друг о друге нормально, но как будто не друг с другом.
Попала.
Дети вообще жестокие существа. Они вырастают и начинают формулировать то, что ты сама аккуратно запихиваешь под ковёр.
— Мы просто оба много работаем.
— Угу.
— Что “угу”?
— Ничего. Взрослая универсальная реакция на родительское враньё.
— Алиса, у нас с отцом всё нормально.
Она посмотрела на меня через экран.
Слишком внимательно.
Слишком по-руснановски.
— Я очень хочу, чтобы это было правдой, мам.
После звонка я ещё минуту сидела в машине, не заводя двигатель.
Всё нормально.
Какая удобная фраза.
Её можно поставить куда угодно. На трещину в браке. На усталость. На редкие разговоры за ужином. На то, что муж приходит поздно и пахнет не только своим парфюмом, а улицей, офисом, чужими помещениями. На то, что ты уже не спрашиваешь, где он был, потому что боишься услышать не ответ, а раздражение.
Всё нормально.
Я завела машину.
Дом встретил меня тишиной.
Большой, красивый, слишком аккуратный дом, который мы купили восемь лет назад, когда Руслан сказал:
— Хватит нам жить в центре. Я хочу воздух.
Я тогда спросила:
— А я чего хочу, ты уже решил?
Он ответил:
— Ты хочешь гардеробную.
И, гад, оказался прав.
Дом был хорош. Просторная кухня, гостиная с камином, кабинет Руслана, моя маленькая мастерская на втором этаже, спальня с окнами в сад. В этом доме было всё, о чём когда-то мечтала девочка из тесной квартиры.
Иногда мне казалось, что мечты нужно формулировать осторожнее.
Можно получить всё — и однажды понять, что в этом “всё” ты слишком часто находишься одна.
Я сняла пальто, прошла на кухню, открыла холодильник и уставилась внутрь с видом женщины, которая надеется, что ужин сам осознает свою ответственность и выйдет навстречу.
