Незаконченная жизнь. Сокол (СИ) - Костадинова Весела

По спине покатился холодный пот, неприятный, липкий предвестник беды, от которого невозможно отмахнуться.

— Маргарита! — донёсся снизу дикий, сорвавшийся крик Вадима. — Марго!

Он кричал откуда-то снизу, похоже выбежав в сад.

Вздрогнув всем телом, Лия бросила уже ненужные бумажки и побежала за девочкой.

Вадим стоял на пороге, кричал, звал дочь. Капли дождя катились по лицу, но он даже не замечал их. Лия едва не налетела на него, выбегая на улицу.

— Где она?

— Не знаю… — он говорил сбивчиво, глотая слова. — Я пытался Ади успокоить, она в истерике… — Вадим беспомощно посмотрел на Лию; на его длинных ресницах дрожали и замирали капли дождя. — Маргаритка убежала. Лия… Она даже прикоснуться к себе не дала. У неё на лице такая ненависть была… Лия…

— Я знаю… знаю, — перебила она резко, не давая ему утонуть в этом отчаянии. — Знаю, где она. Пошли.

Алия почти бежала по знакомым дорожкам к мастерской Алисы, скользя по грязи. Громов следовал за ней, не обращая внимание уже ни на что. Пару раз только подхватил под локоть.

Пробежали мимо знакомой беседки к тяжелым деревянным дверям, на которых не было замка. Но сами двери оказались закрыты.

— Марго…. — Лия хлопнула ладонью по створкам, — Маргаритка…. Открой мне….

Тишина была ответом, как и стук дождя по металлической крыше.

— Марго… я знаю… слышишь, маленькая, я все знаю, — Лия навалилась лбом на холодное, мокрое дерево, — я знаю, чего ты боишься, знаю, что тебе врали. Много врали. Маргаритка…. Я знаю, что они сделали, — ее голос стал совсем тихим. — Знаю, девочка моя. Не ты в этом виновата. Нет в этом твоей вины, слышишь? И никто больше тебя никогда не тронет, маленькая. Клянусь тебе.

Она чувствовала спиной, что Громов стоит рядом, чувствовала его мокрую одежду — он навалился на дверь через нее. Но молчал, только сердце билось очень, очень сильно.

— Марго…. — Лия положила обе ладони на дверь, — я научу тебя всему, что знаю сама. Ни один человек больше не прикоснется к тебе без твоего разрешения. Я научу тебя как защитить и себя и тех, кого ты любишь. Ты станешь сильной…. И больше тебе не надо носить все в себе… маленькая… я знаю, что ты чувствуешь. Знаю…

Женщина вжалась лицом в холодное дерево, чувствуя как рвется из нее рыдание. Такое сильное, что сдержать было сложно. И все же она сдерживала.

— Марго…. Прости меня…. Прости… что не поняла все раньше. Что ты говорила, а я — не слышала. Снова тебя не услышала. Я должна была понять, и не поняла. Открой двери… прошу тебя. Я услышу, на этот раз все услышу… только ответь мне. Дай мне шанс, пожалуйста.

В мастерской послышался шорох. Едва-едва различимый из-за дождя.

— Лия….

— Я здесь… здесь…

Створки чуть скрипнули.

— Папа здесь, Маргаритка…. Но если ты скажешь — он уйдет, — сквозь щель Алия видела белое лицо девочки, растрепанные волосы, прилипшие к щекам, глаза, лихорадочно сверкающие в полумраке холодного, пустого помещения.

— Он тоже все поймет… — прошептала Лия. — Тоже… если ты разрешишь… он, как и я, не умеет слушать… не умеет понять порой. Но мы оба просим тебя — помоги нам. Пожалуйста.

Двери приоткрылись чуть сильнее. Видимо девочке не хватало сил толкнуть их сильнее, дать войти взрослым.

Громов рывком дернул на себя створки, позволяя щели стать шире, так, чтобы Лия смогла протиснуться внутрь.

Она скользнула к Маргарите и тут же обняла ее. А девочка внезапно с острой силой вцепилась руками в плечи женщины. Вцепилась крепко, до боли, до отчаяния. И заплакала.

Спрятала лицо на мокрой груди и ревела, ревела, ревела, не в силах произнести ни одного слова. Захлебывалась слезами, точно только сейчас смогла выпустить их наружу. Точно носила все это в себе, не имея возможности сказать глупым взрослым о своей боли, о том, в чем жила сама, то с чем почти сроднилась, что видела в самых страшных, самых ужасающих кошмарах. Она тряслась мелкой дрожью в руках Алии, не поднимая лицо от теплой шеи женщины, которая плакала и сама, зарывшись в светлые волосы девочки. Плакала от собственной глупости, от нежелания видеть знаки, от своей самоуверенности, от липкого, всепроникающего ужаса, когда поняла на что едва не обрекла эти две такие хрупкие, такие чистые души. Плакала, потому что, если бы не стечение обстоятельств на ее и только на ее совести лежал весь тот ад, через который прошли бы эти две крохи.

Громов дернул двери на себя и сам втиснулся в щель. Обнял обеих, закрывая, согревая, пытаясь дать хоть кроху тепла им обеим. Ничего не говорил. Молчал, понимая, что сейчас, в этот момент — он — лишний. Что ни одно его слово сейчас не имеет ничего общего с их слезами, с их болью, с их страхом. Целовал дочку в макушку, прижимался лбом к волосам женщины, вдыхая ее запах — без дорогих духов, запах шампуня, дождя, немного — влажной земли и чистоты. И еще никогда не ощущал настолько сильных, бьющих в самое сердце чувств.

Рыдания Марго стали чуть тише, она прохрипела слипшимися губами.

— Я пыталась сопротивляться… Лия.

— Знаю, — кивнула та. — Знаю. Я не знаю ни одной девочки, настолько сильной, как ты, Маргаритка….

— Я не могла ничего….

— Ты сопротивлялась так, что они вынуждены были оставить тебе синяк. Ты, под воздействием сильнейших препаратов, Марго, ты оказала сопротивление.

— Она тоже хотела защитить…. Она не позволила ничего дальше…. Они и Ади хотели. Там уже было все… Лия, там ножницы были, и иглы. И …. — Маргарита задыхалась вспоминая, но Лия не перебивала. Кошмар должен был быть проговорен, он должен был быть выпущен на волю, чтобы потом можно было его победить. — Там ещё девочка была… перед нами, — продолжала Марго, с трудом удерживаясь на словах. — И столько крови… Она так кричала… А они говорили, что теперь она… «чистая».

Голос сорвался окончательно.

— Лия, я сопротивлялась… Они… они меня уложили и смотрели…

В этот момент Громова затрясло так сильно, что Лия испугалась уже за него. Его буквально повело: плечи напряглись, челюсти сжались до скрипа, руки ходили ходуном, будто он больше не управлял собственным телом. Он отвернулся, упёрся ладонями в косяк двери, стараясь удержаться на ногах. Дыхание стало хриплым, прерывистым, сердце, казалось, вырывалось из груди

Он не издал ни звука — ни крика, ни проклятия. В нём было всё: вина, ярость, желание убивать и одновременно — панический страх.

Он слепо доверял Лие. Знал: если он вмешается сейчас, если скажет хоть слово — может сломать дочь окончательно.

— Лия… — Марго снова зажмурилась, сжимая пальцы так, что побелели костяшки. — Они там… — она покачала головой. — Нельзя, но они там… Я всё чувствовала… Их пальцы

— Сколько их было, Марго?

— Две… двое… они держали меня…. И смотрели… смотрели… и кровь на полу… ее было столько. — А потом они сказали, что я уже старая. Что моя мама… настоящая мама, а не Мими… — Марго с усилием выговорила незнакомые, тяжёлые слова, — что она умм фа̄шила фӣ-т-тарбия**…

Лия вздрогнула едва заметно, но не перебила.

— А потом они взяли Ади… — Маргарита всхлипнула. — Она спала, почти всегда спала... Лия… они и её смотрели…

Громов тихо, глухо застонал, будто этот звук вырвался из него помимо воли. Он прижал костяшки пальцев к губам и с такой силой закусил их, что кожа мгновенно побелела. Плечи его ходили ходуном; он силился дышать ровно, но каждый вдох давался через боль, через стиснутые зубы. В этот момент он был не грозным, не властным — он был отцом, который опоздал.

— Хотели… но Мими не дала. Она кричала… ругалась… они ее за шею схватили… а потом отпустили… Лия там столько было крови…. На полу и на кресле…. Они ее даже не убирали, только затерли… а потом я уже ничего не помню…. Лия они меня? Меня?

— Нет, — Лия прижала девочку к себе, — нет, Марго. Они ничего с тобой не сделали….Слава богу, слава богу… — шептала она снова и снова целуя девочку в макушку, — не сделали…

— Что это…. Что это было?

— Это… — Лия не знала как ответить. Чуяла, что врать нельзя, а язык не мог выговорить. Она словно сама снова погрузилась в свой кошмар, в вязкий, жаркий, удушающий кошмар. — Это преступление, Марго. Это то, что запрещено во всем цивилизованном мире… Это чисто зло, моя маленькая, и тебя оно не коснулось…. И не коснется…