Незаконченная жизнь. Сокол (СИ) - Костадинова Весела

— Я не знала семью отца в Дагестане, — тускло ответила женщина на немой вопрос. — Их никогда не было в нашей жизни. Он не рассказывал, а я — не спрашивала. Мне достаточно было его, Вадим. Сильного, смелого, красивого и умного врача, который приходя с работы подбрасывал меня вверх. Я смеялась, хохотала над его руками — на них было много волосков и мне почему-то казалось это смешным. Мама-то всегда была гладкой и светлой. А потом его не стало, и пришел кошмар. Его прошлое, его наследие накрыло с головой. Из моего маленького, счастливого мирка я оказалась в аду. Аду религии, обычаев, адатов…. Свадьба со зверем, когда никто не спрашивал моего мнения, ад боли…. Семья, которую я не знала, пришла за мной, потребовав расчета. Так что поверь мне, я знаю, о чем ты говоришь, Вадим. Хорошо знаю.

Он не перебивал, только залпом выпил кипяток, не замечая этого. Потому что перед глазами встала страшная картина, скрытая за простыми словами. А еще ненависть, поднимающаяся удушающей волной. Потому что тронули ее, Лию.

— Твои дочери, Вадим, обе, говорят на классическом арабском. Первая фраза, которую сказала Али, переводится примерно как «Гость — это райский сад для хозяев». Строка из Корана о гостях и гостеприимстве. И произнесла она ее очень точно, правильно, не в простонародном, а почти в академическом варианте.

— Лия…. — Вадим отшатнулся назад.

— Я не замечала очевидного. Или совсем не хотела замечать. Боялась. Не верила сама…. Не знаю, Вадим. Я правда не знаю. Еще в первые дни, когда я оказалась в твоем доме, Адриана, в порыве гнева назвала меня «Шармута». Но сказала это бегло, исказив слово. А Галя подумала, что она назвала меня… шмарой.

Громов резко поднял глаза.

— Я рассмеялась, подумала, что она услышала это от тебя или Артема обо мне и просто повторила…

— Мы никогда так тебя не называли! Я вообще… это слово не использую.

— Но сукой-то ты меня явно величал и может не один раз….

Мужчина слегка порозовел.

— Шармута… по-арабски самый близкий перевод — сука или шлюха. Как меня назвал отец, так повторила и дочь. Но в отличие от классического арабского, вульгарному ее никто не учил — детки это отлично изучают самостоятельно. Вот и получилось искажение слова.

— Я думал… она просто коверкает слова. Играет. Как все дети играют…

— Им запрещалось говорить с тобой полными фразами. Тогда бы ты понял, что это — язык. Не коверканье слов, а язык со своими законами, своими правилами и звучанием. Но ты — неверный, не рыцарь света, Вадим, с тобой запрещено говорить на языке рыцарей света. Эта установка долго сдерживала девочек. Но Марии не стало рядом с ними, и блоки, ее установки стали падать. Второй звонок… мы обратили на него внимание, но не смогли прочесть правильно… эти рассказы Ади о садах и сказочной стране. Вадим, это ведь классическое описание…

— Рая, — холодными губами ответил за нее Громов.

Лия медленно кивнула.

— Именно. Сады, фонтаны, цветы, фрукты, сказочные животные — добрые и ласковые. Установки поведения — и ты будешь награждена Раем. Ей постоянно, постоянно внушали одно и то же, одно и тоже. С Адрианой было намного легче, Вадим, она попала в руки Марии годовалым ребенком. Маргаритка помнила Алису, знала, насколько мама любила ее, а вот Ади… Мария стала ее второй матерью, которой она доверяла безоговорочно. К сожалению, и Марго тоже. Обида на тебя, боль от потери Алисы, мягкое, но упорное внушение, Вадим, сделали свое дело. Обе девочки скрывали от тебя свою тайну. Свою и феи-Мими.

Громов уронил голову на руки.

— В рисунках Ади, — Лия потерла воспаленные, слезящиеся глаза, — есть четкая метка, указывающая на характер внушений. Ты ее никогда бы не заметил. А я… я заметила, но значение не придала. Она всегда, Вадим, рисует солнце без лучей.

— Многие дети так рисуют….

— Нет. У нас и на западе солнце с лучами. Но во многих течениях радикального ислама, таких как ИГИЛ* или ХТШ** запрещено рисовать солнце с лучами, потому что тогда они напоминают крест. Ширк. Запретный символ, строго настрого запрещенный в радикальных течениях. Или такое солнце связано хадисом о Лайлат аль-Кадр — Ночи предопределения. К тому же, ты заметил, что в ее рисунках нет людей, хотя есть животные? С изображением живых существ тоже есть ряд ограничений.

Она и сама заставила себя сделать глоток кофе, чтобы хоть немного привести мысли в порядок.

— Мы с тобой оба смеялись над книгами Марии… Вадим, а ведь все ее книги были про Восток. Все. Они кричали нам обоим о ее увлечении, о направлении поиска, а мы… слишком увлеклись смехом и…. Мы искали принадлежность к секте, к деструктивному культу…. А правда куда страшнее.

Громов помолчал, снова, снова и снова потирая лицо ладонями. Кусочки головоломки складывались в картину, хотя в ней еще много чего не хватало. Но то, что они уже видели кидало в дрожь.

— Ты… — он поднял глаза, — поняла…. Что было… что хотели… сделать. Чего так испугалась Марго?

Алия отвела глаза в сторону.

— Лия! — он чуть повысил голос.

Она не могла выдавить ответ. Слишком хорошо помнила свой шок в кабинете врача семь лет назад.

— Алия…. — Вадим накрыл ее руки своими, сжал. — Прошу тебя….Ты же знаешь, да?

— Женское обрезание, Вадим, — быстро ответила она, закрывая глаза. — Адриане хотели сделать женское обрезание.

Громов вскочил так резко, что кресло с глухим стуком отъехало назад. Чашка с кофе, которую он машинально сжимал в руке, перевернулась, и тёмная горячая жидкость плеснула ему на футболку, обожгла кожу, стекла по груди и животу — но он этого даже не заметил. Вены на лбу вздулись, лицо из мертвенно-бледного за считаные секунды стало багровым, перекошенным. Когда он посмотрел на Лию, в этом взгляде не осталось ничего человеческого — это были глаза убийцы, пустые и страшные, глаза человека, в котором сорвало все внутренние стопоры.

Лия непроизвольно отшатнулась, инстинктивно, телом, прежде чем успела подумать. Но он не сделал ни шага в её сторону. Резко развернувшись, он подскочил к стене и с размаху ударил по мягкой обивке в углу кабинета. Удар был таким, что задрожали стены, с потолка едва заметно посыпалась пыль.

Снова.

И снова.

И снова.

Он бил, не останавливаясь, вкладывая в каждый удар всё — ярость, бессилие, вину, ненависть к себе и к тем, чьи имена он ещё не знал, но уже приговорил. Костяшки глухо врезались в мягкую поверхность, но сила была такой, будто он хотел проломить бетон. Дыхание сбилось, превратилось в хриплое, рваное, плечи ходили ходуном.

Он бил, бил, бил — пока мышцы не начали сводить судорогой, пока тело не перестало слушаться, пока футболка на спине не стала насквозь мокрой от пота и кофе, смешавшихся в тёмные пятна. И только тогда, обессиленный, он замер, оперившись лбом в стену, тяжело дыша.

Лия подошла к нему и осторожно положила руку на предплечье.

— С тобой они это сделали? — вдруг глухо спросил он. — Они тебя тронули, Лия?

— Нет, — сразу ответила женщина. — Взрослым такой операции на Кавказе не проводят. Мария не дала этого сделать и с девочками, — едва слышно сказала она. — Вадим, Ади не пострадала.

— Жаль я не могу сломать ей шею, — хрипло ответил он. — Раздавить ее горло, Лия… ее и всех тех, кто к этому причастен. Я найду их… — он не смотрел на женщину, — найду и убью. Всех.

Алия молчала. Он посмотрел на нее, пытаясь понять реакцию, но женщина только кивнула ему с каменным лицом. Ее глаза стали отражением его глаз. Глаза тех, кто умел убивать и уже убивал.

— Что сделали с Марго? — задал он второй вопрос, без права на молчание.

— Проверку, — тут же последовала молчаливому приказу Лия. — Ей почти 11 — возраст, когда девочку уже могут выдать замуж. Поэтому ее проверили на девственность. Для женского обрезания возраст 11 лет уже большеват… хотя и такие случаи были. И как ты понимаешь, деликатным этот осмотр не был. Она все чувствовала, но ничего не могла сделать. Для любой женщины такой опыт — травмирующий, но для ребенка…. Да еще и который увидел… процедуру…. — ее передернуло.