Мастер Соли и Костей (ЛП) - Лейк Кери

— У вас двоих был секс?

— Это... не совсем то... — я тяжело сглатываю и кошусь в сторону, замечая сурово сдвинутые брови и невеселое выражение лица Бойда. — Я бы не назвал это сексом, на самом деле.

— Твою мать, парень. Ты совал в нее свой член? — от вопросов отца мои ладони потеют.

— Пару минут, я полагаю. Да.

Закатив глаза, отец стонет.

— Почему вы меня об этом спрашиваете? — переводя внимание с Бойда, чьи поджатые губы и сжатые кулаки довольно явный признак того, что он хочет меня убить. Отец, который сутулится в кресле, потирает лицо рукой и я не знаю, подготовиться к удару мне или бежать. — Это было полностью по обоюдному согласию. Она хотела этого так же сильно...

— Она беременна, Люциан. — слова отца бьют меня под дых, и я обхватываю живот, когда желчь подступает к горлу.

— Беременна? — я прикрываю вопрос тыльной стороной ладони, пытаясь сдержать рвоту, готовую вырваться наружу. — Я даже не... я был в презервативе. И я никогда...

— Презервативы рвутся. Наверняка твое престижное образование научило тебя хоть чему-то в плане сексуального просвещения. — гнев в голосе Бойда подтверждает то, что я и так подозревал: этот человек, вероятно, попытался бы убить меня, если бы мой отец не сидел сейчас напротив него.

— Вы уверены, что это... — впрочем, я знаю ответ на этот вопрос. Амелия не покидала поместье с ночи вечеринки месяц назад. Как бы ужасно это ни было, я — самый вероятный подозреваемый.

— Да ладно тебе, парень. — мой отец хватает стакан со спиртным на столе перед собой и залпом выпивает то, что осталось. — Если бы эта девчонка сохла по тебе еще сильнее, ее ноги застряли бы в грязи, а из задницы полезли бы корни.

Бойд прочищает горло, расправляя плечи.

— Пожалуйста, имей в виду, что это моя единственная дочь.

— Бойды — католики, как ты знаешь. В их правилах не принято прерывать беременность или залететь вне брака, раз уж на то пошло, — постукивая пальцем по столешнице, отец на мгновение задумчиво смотрит вдаль, словно покусывая губы. — Ты женишься на ней.

Еще один удар под дых. Этот — сильнее, боль от него отдает в грудную клетку.

— Что? Нет. Я не могу.

— У тебя нет выбора, Люциан. Ты сам влип в эту историю.

— Я буду поддерживать её. Я выращу ребенка. Обеспечу так, чтобы он ни в чем не нуждался, но я не могу жениться на ней.

— Но ты можешь её осквернить? Засунуть в нее свою грязь? — Бойд говорит сквозь стиснутые зубы, его гнев разгорается на моих глазах.

— Это так не работает, сын. Мэру Бойду нужно поддерживать репутацию. Как, по-твоему, это будет выглядеть, если его единственная дочь беременна и без мужа?

Мне плевать, как, черт возьми, это выглядит. Это мою жизнь он собирается превратить в не пойми что, и не то чтобы она не имела права голоса в том, что мы делали той ночью.

— Сейчас не семнадцатый век. Женщины постоянно беременеют и рожают детей без замужества.

Раздув щеки, отец издает долгий драматичный выдох.

— Решение принято. Ты женишься на Амелии Бойд.

ГЛАВА 34

Исадора

Прошло почти две недели с инцидента с моей матерью и наркодилером. Я писала тете Мидж каждый день, иногда дважды, чтобы узнать, как она. Слышала ли она что-нибудь. Видела ли что-нибудь. Не появилось ли чувства, что он может вернуться. Всё было тихо.

Люциан не сказал мне ни слова с тех пор, как я отважилась ворваться в его кабинет, чтобы поблагодарить его. Иногда мы проходим мимо друг друга в коридоре, но это похоже на два корабля, расходящихся в безмятежном море. Мы не сказали ни единого слова друг-другу. Я ловила его взгляд на себе несколько раз, когда была в саду или играла на пианино, но никогда это не длилось дольше мимолетного мгновения, прежде чем он отводил глаза.

Возможно, я слишком много об этом думала, потому что в последнее время он стал чаще мне сниться. Мрачные сны, о которых я не посмела бы рассказать ни одной живой душе, даже Келси. Те, где он держит меня в плену в этом месте, и я ловлю себя на сомнениях — добрый он или злой. Прошлой ночью я проснулась в поту, задыхаясь, выкрикивая его имя. Унизительно думать, что Джулия могла меня услышать.

Полагаю, меня всегда тянуло к мужчинам постарше, так как я сформировалась гораздо раньше большинства девочек моего возраста. Мальчишки, с которыми я росла, были незрелыми и просто глупыми, вечно лапали. Тискали. Брали без спроса. Взрослые мужчины, как правило, ведут себя со мной иначе. Осторожно, если не сказать с любопытством.

Темный коридор первого этажа встречает меня, когда я выхожу из лифта и направляюсь к столовой. По пути я останавливаюсь у атриума и заглядываю внутрь, где за последние несколько недель подрядчики и строители превратили то, что когда-то было запущенным и заброшенным, в видение чуда и очарования. Здоровые лианы спускаются по позолоченным железным прутьям, переплетенные маленькими белыми огоньками. Свежеокрашенные стены и пышная зелень дают всплеск впечатляющего цвета. Фонари свисают с потолка, как звезды в ночном небе, а полы, отполированные и сияющие, отражают свет сверху. Захватывающе.

Я вхожу в комнату, где нет ни одного работника. Они, должно быть, на обеденном перерыве, поэтому я сажусь за пианино. На подставке для нот прислонено какое-то устройство. Маленькое и неуклюжее, оно напоминает мне рацию. Большая круглая кнопка в центре несет на себе символ воспроизведения, и из чистого любопытства я нажимаю на нее. Музыка доносится из динамиков, словно черные ленты, порхающие вокруг меня. Преследующая и мрачно-красивая.

Это произведение, которого я раньше не слышала; я закрываю глаза, впитывая каждый удар по клавишам, позволяя музыке окутать мои чувства. Печаль. Тоска. Ноты обретают форму в моей голове, как живое, дышащее существо. Видение рук Люциана, танцующих по белым клавишам и вверх по моим рукам, его кончики пальцев тянутся по моей коже. Я вдыхаю носом и выдыхаю через приоткрытые губы, пока музыка уносит меня обратно в мой самый недавний сон о нем. Я тянусь рукой, чтобы коснуться своих губ, вспоминая ночь, когда он поцеловал меня на крыше, мои глаза всё еще закрыты для всего, кроме сцены, разыгрывающейся под веками.

— Что ты делаешь?

От резкого, угрожающего тона я вздрагиваю, вырываясь из своих раздумий, и лихорадочно пытаюсь выключить устройство, нажимая на первую попавшуюся кнопку, которая останавливает музыку. Мышцы вибрируют, я оборачиваюсь и обнаруживаю Люциана, стоящего напротив меня с блокнотом, прижатым к бедру.

— Скажи мне, что ты ничего не испортила.

— Я... я не портила.

С гримасой, застывшей на лице, он шагает ко мне и выхватывает устройство.

— Я увидела диктофон, лежащий там, и...

— Это «Таскам», — говорит он, осматривая оборудование.

— Что?

— «Таскам». Используется для записи треков.

— Значит, это твоя музыка? — я не могу сдержать изумления в голосе, представляя, что такое прекрасное произведение зародилось в его голове. — Клянусь, я только слушала её.

Плечи его опускаются, он откидывает голову назад, зажмурив глаза, и нажимает кнопку воспроизведения.

«Скажи мне, что ты ничего не испортила». Я... я не портила. Я увидела диктофон, лежащий там, и...Это „Таскам“».

Запись воспроизводит наш разговор. Должно быть, я случайно записала его поверх музыки. Я прижимаю ладонь к лицу, колющие приступы шока пронзают мой живот.

— О, нет.

— Часами я пытался правильно записать этот отрывок. Теперь он пропал. — он машет блокнотом в воздухе. — Сбегал взять что-нибудь, чтобы набросать ноты. — сжав челюсти, он швыряет блокнот на струны пианино под крышкой.

— Люциан, мне так жаль. — раскаяние бьет по мне, сдавливая грудь, словно тяжелый кулак. — Я не хотела его трогать.

— Ты просто не можешь держать свои руки при себе, не так ли? — рычание в его тоне, вероятно, представляет лишь малую часть его гнева. Он бросает «Таскам» на подставку для нот, и когда тот падает на клавиши, выбивая резкую ноту, я вздрагиваю. — Я никогда его не вспомню.