Мастер Соли и Костей (ЛП) - Лейк Кери

Опустив взгляд, я смотрю на клавиши, и пока отголоски мелодии задерживаются в моей голове, мои глаза сканируют каждое положение моих пальцев. Я вижу их. Я знаю их.

— Я могу.

Всё еще отвернувшись от меня, он не утруждает себя тем, чтобы признать мой ответ. Издав неровный вздох, я кладу пальцы на клавиши и закрываю глаза. С первой ноты я чувствую, как черные ленты танцуют вокруг меня, пока я играю мелодию по памяти. Мягкое прикосновение его рук к моей коже. Тепло его дыхания у моей шеи. Каждый момент песни навечно выжжен его воображаемым соблазном, который вьется вокруг каждого нажатия клавиши. Сон разыгрывается в точности как раньше, каждый взгляд, каждое прикосновение. Вплоть до момента, когда он заканчивается, и я открываю глаза, встречая недоверчивый взгляд Люциана.

— Как ты это сделала? — неверие пылает в его глазах, пропитывая тон его голоса.

— Я сыграла это по памяти.

— Я буквально написал это несколько минут назад. Как ты могла знать ноты?

— Я не знала нот. Я не умею читать музыку.

Нахмурившись еще сильнее, он скрещивает руки.

— Как? Я слышал, как ты играешь Шопена. Листа. Баха.

— Всё по памяти. Но я никогда не учила ноты. — трепет в его взгляде слишком силен, и я ерзаю на банкетке. — Так... ты собираешься стоять там? Или мы будем восстанавливать эти ноты?

Он достает из-под крышки пианино свой блокнот, и я снова кладу руки на клавиши. Весь следующий час он заставляет меня играть небольшие фрагменты мелодии, пока он яростно записывает ноты, фиксируя каждую до единой. Каждый раз, когда я играю, приходят те же образы, из-за чего становится почти невозможно смотреть на него из страха, что он увидит желание, горящее в моих глазах. К тому времени, как мы заканчиваем, я мысленно занималась любовью с Люцианом снова и снова.

Он садится рядом со мной на банкетку, на его губах играет подобие улыбки, пока он смотрит на последнюю страницу с нотами. Для человека такого серьезного, такого сосредоточенного на бизнесе и своей работе, в нем есть некая уязвимость в той гордости, которую он излучает сейчас. Вот оно. Его слабое место, где сталь прогибается под нотами, а тени, которые, кажется, всегда следуют за ним, танцуют по стенам. Под огрубевшей кожей и крепкими костями — вот где прячется его счастье. Я наконец нашла его.

— Спасибо тебе за это.

Сложив руки на коленях, я киваю.

— Это прекрасное произведение. Было бы жаль его потерять.

— Было бы.

— Что ты будешь с ним делать? — я стараюсь не смотреть на его великолепные руки, длинные пальцы и идеально подстриженные ногти, его кожу, слегка тронутую возрастом.

— Ничего.

— Ничего? — должно быть, именно это чувствовал мой школьный учитель, когда я сказала ему, что не планирую продолжать заниматься музыкой. Я не могу допустить того, что Люциан позволит такому прекрасному произведению собирать пыль.

— Я написал его не для того, чтобы что-то с ним делать. Я написал его, чтобы выкинуть его из своей головы.

Какое же это, должно быть, удивительное место — его разум. Мрачное и порочное место, переполненное причудливым и странным, совсем как эта мелодия. Его глаза наконец останавливаются на мне, мягкое янтарное свечение его радужек затмевается тенями.

— Оно напоминает мне о тебе.

Сухость в горле становится очевидной, когда я пытаюсь сглотнуть.

— Чем же?

— Тем, какое оно преследующее. Нежное. Опасное, но при этом почему-то манящее, — именно те слова, которые я бы использовала для описания этой мелодии. — И чертовски раздражающее.

От смешка, вырвавшегося через нос, я закрываю лицо.

— Я раздражаю тебя?

— Постоянно.

Мой смех переходит в созерцательный вздох, когда его губы приковывают мое внимание, убаюкивая меня воспоминанием о том, как я была на крыше, лежа под ним. О том, сколько раз я думала о его поцелуе с той ночи, чувствовала вкус виски на языке и жаждала снова ощутить бабочек в животе. Борьба добра и зла в моей голове. Притягательность всего этого настолько опьяняет, что я даже не осознаю, что наклоняюсь к нему, пока мои губы не касаются его губ.

«Что ты делаешь?!» — предупреждение вопит в моей голове. Его бедро вздрагивает под моей ладонью, которую я невольно туда положила.

О боже мой.

Чувство крайнего стыда заливает меня мучительными оттенками красного, когда я отстраняюсь ровно настолько, чтобы увидеть неодобрение, потемневшее в его глазах. Он выхватывает мое запястье из своих коленей, пугая меня, и я задаюсь вопросом, не ударит ли он меня по лицу моей же собственной рукой.

— Ты неправильно понимаешь мои намерения.

— Прости, — щеки горят от унижения, я не могу заставить себя посмотреть на него. — Я думала, ты... В смысле мы... Я думала, ты хотел...

— Ты подросток. Практически ребенок. Я взрослый мужчина. — насмешка в его голосе густая и снисходительная.

— Я не ребенок, — огрызаюсь я, и моя злость отвлекает меня от смущения. — Помнится, раньше у тебя не было проблем с тем, чтобы поцеловать меня.

Глаз дергается, челюсть движется, он смотрит на меня в ответ.

— Пьяная ошибка, как я уже сказал.

Ошибка. Я была ошибкой. Я стараюсь не позволить этому болезненному удару его насмешки проникнуть мне под кожу, но ничего не могу с собой поделать.

— Ты действительно нечто. — ненавижу то, что мой голос срывается на последнем слове, и мне приходится на мгновение отвести взгляд, когда жжение в глазах грозит слезами. — Мы с тобой куда больше похожи, чем ты думаешь, знаешь ли. — вывернув руку, всё еще зажатую в его хватке, я вырываюсь и закатываю рукав рубашки, чтобы показать шрамы на своей руке. — Я тоже знаю, каково это — отталкивать людей.

Он не удостаивает их даже взглядом.

— Ты думаешь, твои маленькие незаметные шрамы делают нас похожими? Ты совсем не похожа на меня, Иса. Ты понятия не имеешь, кто я такой и что я сделал, чтобы заслужить свои шрамы.

— Ты не монстр. И не дьявол, которым тебя все называют. Дьяволы не помогают людям. — под холодными тенями в его глазах лежит искра тепла, настолько тонкая, что я почти сомневаюсь, не воображаю ли я её. — Ты просто одинок. Как и я.

Он издает невеселый смешок.

— Я никогда не был одинок. В этом и проблема обладания деньгами. Всегда есть кто-то, кто их хочет.

— Деньги — это всегда твое оправдание? Потому что моим всегда было то, что они недостаточно умны. Недостаточно зрелы.

Мускул на его челюсти дергается; я представляю, как он перемалывает мои слова зубами.

— Чего ты хочешь, Иса? — он подносит мое запястье к своему лицу, удерживая его там и целуя тонкие белые линии на моей коже. — Хочешь, чтобы я тебя трахнул? Чтобы ты могла добавить еще один в свою коллекцию?

— Пошел ты. — я дергаю руку назад, но он усиливает хватку. — Тебе не обязательно быть жестоким.

— Обязательно. Это моя природа. Впрочем, ты права. За эти годы я совершил с собой немало садистских вещей. — он проводит большим пальцем по моим шрамам, словно читая их, и та мерцающая теплота возвращается снова. — Но лишать себя чего-то всегда было для меня самым тяжёлым.

Печаль и одиночество в его голосе дергают меня за сердце, и на краткое мгновение я задаюсь вопросом, не его ли это искренность просачивается сквозь сталь. Рука всё еще поднята в воздухе, я разжимаю кулак, чтобы коснуться его лица. Он отшатывается, сбрасывая мою руку, его выражение лица снова становится настороженным и жестким.

Унижение вспыхивает во второй раз, и я вскакиваю с банкетки.

— Забудь. Я просто... Это было глупо.

Сильный рывок за руку притягивает меня к нему, пока мой зад снова не врезается в банкетку. Обхватив мой подбородок ладонью, он держит мое лицо и поглощает мое дыхание в обжигающем поцелуе.

Бабочки взрываются в моем животе, сердце трепещет бесконтрольно, целый зверинец крыльев и победы заперт внутри меня. Голова кружится, мышцы слабеют, и чертовски хорошо, что я сижу, иначе я бы, наверное, грохнулась в обморок. Я тянусь, чтобы за что-нибудь удержаться, и мои кончики пальцев встречают твердые, напряженные мышцы его бицепсов.