В воздухе повисает тишина. Гости замирают.
Как Ваня шепчет Машке: «Я буду любить нашего нового мамонтенка».
Слышу, как бьётся моё сердце.
— Что? — говорю я. — Что ты сказала?
— Ты глухой, Мамонтов? — она смеётся, а по щекам текут слёзы. — Ребёнок у нас будет. Седьмой…
Хватаю любимую на руки, кружу.
Гости кричат «Горько!», дети визжат, музыка играет громче.
Ставлю жену на землю, смотрю в глаза.
— Мариша... — не могу найти слов, но все равно тихо спрашиваю. — Как? Таблетки же…
— Перестала пить и вот, — она смотрит на меня хитро. — Детей много не бывает…
Смотрю на свою счастливую сияющую малышку, с мокрыми глазами и улыбкой до ушей. И меня накрывает от понимания — она ко мне вернулась. Мы снова вместе. Мы снова — мы.
И в моей голове опять картинки нашего детства. Один подъезд на двоих. Мне десять, ей пять.
Я впервые ставлю её на коньки. Держу за руки, боясь, что упадёт.
Маринка смотрит на меня огромными, полными обожания глазами. Тогда я ещё не знал, что эта девчонка станет моей жизнью. Моей судьбой. Моим всем.
— Я люблю тебя, — говорю, растворяется в ней.
— Я знаю, — отвечает она
Гости скандируют: «Поцелуй! Горько!»
Мы целуемся. Долго. Как тогда, на катке. Как всегда.
Вечер заканчивается. Дети засыпают в своих кроватях.
Мы с Мариной сидим на террасе, смотрим на звёзды.
— Савва?
— Ммм?
— Скажи, ты счастлив?
Поворачиваюсь к ней. Беру за руку.
— Счастлив. Каждую минуту. С того самого дня, когда ты впервые сказала «Хочу на каток».
— Я сказала «Савка, веди меня на каток».
— Я помню.
— Ты всё помнишь.
— Всё, — киваю. — Каждое слово. Каждый взгляд. Каждую улыбку.
— И что это меняет?
— Всё, — говорю я. — И ничего. Как было, так и осталось — ты — моя жизнь. Без тебя, Маришка, этот мир не для меня…
Моя принцесса, нет, уже королева, кладёт голову мне на плечо.
Я обнимаю её. В доме тихо — дети спят. Только мы. Только звёзды. И наша любовь, которая прошла через всё.
— Савва, а ты боишься?
— Чего?
— Что мы снова не справимся.
— Нет, — говорю уверенно. — Потому что теперь мы умеем слушать и слышать друг друга. Прощать. Доверять. И любить. По-настоящему. Без условий.
Мариша поднимает голову, смотрит на меня. В её глазах — звёзды. И океан. И жизнь.
— Я тоже не боюсь, — говорит она. — Потому что ты рядом.
— Всегда, — обещаю я. — Я всегда буду рядом с тобой.
Целую свою любимку. Звёзды смотрят на нас. А где-то там, за горизонтом, — наша жизнь. Длинная, счастливая, полная детей, смеха и любви.
Жизнь продолжается. И это — самое главное…
Эпилог 2Нам не жить друг без друга
Марина
Десять лет прошло с того дня, как я прилетела на остров.
Десять лет с того мгновения, когда впустила в сердце чужого мальчика и навсегда сделала его своим. Десять лет счастливых, трудных, безумных, прекрасных лет.
Мы вместе. Мы — семья. Настоящая. Большая. Шумная.
Я, Савва, Слава, Ия, Платон, Марк, Машка, Ваня. И маленький Игнат — наш седьмой сын. Самый младший мамонтёнок. Ему скоро семь.
Он похож на меня — такой же взрывной, такой же упрямый.
Савка со смехом говорит: «Это ты, Маринка, в квадрате. Берегись, мир».
Я и берегусь. Всех берегу. Потому что я — их мать. Я — Хозяйка Медной горы, они мои сокровища.
И я никому не позволю отнять у нас это счастье, которое нам далось дорогой ценой. Не позволю даже себе.
Вспоминаем ли мы о том, что случилось с нами десять лет назад? Да. Вспоминаем.
Два раза в году. На день рождения Вани. И в дату смерти его мамы, Маши. Мы садимся все вместе. Я зажигаю свечу. Мы молчим минут пять. А потом Ваня говорит: «Мама, а расскажи про мама Машу. Какую-нибудь историю. Я хочу знать».
Я рассказываю то, что знаю о женщине, которая дала Ване жизнь. Про её печальные глаза. Про то, как она смотрела на детей. Про то, как Бог сначала не дал ей детей. А потом дал. Ваню.
Иван слушает внимательно, не перебивая. Потом кивает и уходит.
Я смотрю ему вслед и думаю о том, как вырос мой малыш. Какой он стал. Худенький, как и был, но сильный. И глаза — всё те же, Саввины. Синие-синие. Добрые.
Мы долго не говорили Ване правду о его своей матери. Думали, как, когда, зачем. Но…
За нас всё сделала чёртовка Маруська.
Я помню этот вечер, как сейчас.
Три года назад. Ночь. Я вышла попить воды. В доме тихо — все спят.
Проходя через гостиную, замерла.
На диване сидел Ваня. Нахохлившись, как воробей. Глаза большие, грустные.
Я подошла, села рядом.
— Ванюша, ты почему не спишь?
— Думаю, — ответил тихо сын. — Мама, вы отдадите меня в детский дом?
У меня сердце оборвалось и рухнуло вниз.
— Ты о чём, сынок?
— Я же не ваш сын…
Ваня смотрит на меня, и в его взгляде — была такая боль, что я перестала дышать.
— Ну, то есть ты не моя мама...
— Кто тебе об этом сказал? — еле выдавила я из себя.
— Маша…
Ваня вздохнул.
— Мама, не ругай Машу. Она не со зла. Она просто сказала, что я приёмыш. Что у меня была другая мама. А потом она умерла. И меня отдали вам.
Ваня опустил голову.
И я увидела, как его плечи затряслись. Но…
Он не плакал. Он держался, как настоящий мужчина. Точно как Савва.
Тут же из спальни выбежала Машка. Сонная, растрёпанная, но глаза испуганные.
— Я не хотела! — прошептала дочуринка. — Я не со зла! Я просто... я просто сказала правду! Ваня, прости! Я тебя люблю! Ты мой брат! Самый лучший! Не уходи! Пожалуйста, не уходи в детский дом!
Машка бросилась к Ване, обняла его, поцеловала в щёку.
— Ты глупая, — ответил Ваня тихо. — Я никуда не уйду. Куда я без тебя, Машуня?
Они сидели обнявшись — маленькие мои.
Я смотрела на них и чувствовала, как слёзы текут по щекам.
— Ты наш, Ваня! — тихо произнесла я. — И только наш! И я твоя мама, а ты мой сын. Но... у тебя правда была мама.
Ваня поднял голову, посмотрел на меня.
— Расскажи, — попросил.
И я тогда рассказала впервые:
— Мокрое мама была хорошая. Она тебя любила. Очень. И хотела, чтобы ты жил в семье. В настоящей. С папой. И с мамой.
— С тобой? — спросил Ваня.
— Со мной, — кивнула я. — Она знала, что я смогу тебя полюбить.
— И ты полюбила?
Ванюша посмотрел на меня в упор.
— Я полюбила тебя в ту секунду, как увидела, — честно сказала я. — И я поняла — ты мой.
Ваня плакал. Машка плакала. Я плакала. Мы сидели на диване, обнявшись, и плакали все вместе.
— Она на небе? — спросил Ваня.
— Да. В раю.
— Она видит меня?
— Конечно. И гордится тобой.
— Я буду стараться, — прошептал он. — Чтобы она гордилась.
— Я знаю, — сказала я. — Ты и так молодец.
После этого разговора прошло три года.
Ваня ни разу не говорил о детском доме. Ни разу не сомневался, что он наш. Он принял правду. Он живёт с ней. Он знает, что у него две мамы — одна на небе, вторая здесь, на земле. И обе его любят.
Иногда я смотрю на него и думаю: как я могла когда-то не хотеть его принимать? Как могла говорить: «Я не буду воспитывать твоего ребенка»? Как могла желать... страшного? Господи, какой же я была дурой.
Но теперь — всё иначе. Теперь я — мать. Его мать. И я никогда не отдам его. Никому.
Прошлой зимой мы с Саввой снова поехали на остров.
На пляже Савва обнял меня. И мы смотрели на океан.
— Жалко, что нельзя вернуть время назад, — произнёс мой любимый.
— Зачем? — удивилась я.
— Чтобы избежать ошибок. Не причинять тебе боль.
— Не надо, — произнесла я, прижавшись к нему. — Всё было правильно. Каждая ошибка. Каждая слеза. Каждая боль. Без этого мы не стали бы теми, кто мы есть сецчас.
— Кто мы есть? — спрашивает он.
— Семья, — отвечаю я. — Настоящая. Которая прошла через ад и не сгорела. Которая умеет прощать. Которая любит. Настоящей любовью. Безусловной.
