В приоткрытую щель я вижу две маленькие, до невозможности любопытные головки.
— За нами подсматривают, — говорю в полный голос, со смешком.
Август тут же резко поворачивается в сторону двери. Я успеваю увидеть только две счастливые улыбки — сияющие, бесстыдные, торжествующие. И всё: дальше слышится быстрый топот по коридору, детский смех и отдалённое, звонкое:
— Тили-тили тесто, жених и невеста!
Невольно улыбаюсь. Тепло разливается где-то под рёбрами.
— Сейчас же зрители пропали? — в приподнятом настроении после увиденного он возвращает всё внимание на меня. В глазах снова тот самый голодный блеск, от которого у меня моментально пересыхает во рту.
— Врач запретил ЛЮБЫЕ физические нагрузки, — чеканю.
И хорошо.
Потому что за всё то время, что мы были в разводе, у меня не было секса. И стыдно признать, но сейчас я ощущаю себя девственницей, которая мнётся перед первой ночью. Глупо, смешно, нелепо…
Хотя, возможно, не боли у него спина…
Так, всё. Нет!
— Но! — зачем-то произношу, прежде чем успеваю прикусить язык.
— Но? — он выгибает бровь. Ох, играюсь с тем, с кем нельзя.
— Мы можем просто полежать вместе, — улыбаюсь. Мягко, осторожно, будто и сама боюсь, что сорвусь.
Он тяжело вздыхает, подаётся в сторону и падает на спину. И тут же, не рассчитав, дёргается — аж колено подтягивает к животу, морщится.
— Баран, — ругается на себя за свою неосмотрительность.
Но почти сразу обнимает меня, притягивает к себе. Уверенно, крепко.
— Что ж… мы вернулись к исходной точке. Начало отношений, секс после свадьбы, а пока — период узнавания и девственных ночей… с переплетёнными пальцами и потными ладошками, да?
— Ага, — откровенно забавляюсь над ним.
Переворачиваюсь на бок и кладу голову ему на бицепс. На плечо боюсь — мало ли, нагрузка на спину будет. Даже в таких мелочах я теперь настороженная.
— Ничего, потерпишь.
— Ну… попытаемся, — неуверенно заявляет, но в голосе всё равно слышится улыбка.
Я прикрываю глаза, зарываюсь носом в его голое тело и просто лежу рядом, наслаждаясь запахом мужчины.
Глава 52. Арина
— Спасибо, что помогли, — улыбаюсь дочкам-помощницам, которые не оставили меня один на один с посудой. Пока я мою, Настёна протирает тарелки, а Маша аккуратно складывает их в ящик.
Они сегодня с самого утра такие покладистые, хорошие… и хитрые. Переглядываются между собой, хихикают, шепчутся. Наверняка обсуждают нас и вчерашнюю сцену.
— Мамуль, — зовёт меня Настя.
На секунду мне кажется, что это делает Маша своим манипуляторским голоском, но я ошибаюсь. Вряд ли малышка сейчас назовёт меня мамой.
— А заплетёшь нас? — Настёна проводит рукой по своим распущенным волосам.
— Надо бы, — качаю головой. — А то вы после завтрака беситься пойдёте, потом вас совсем не расчешешь.
— Я тоже хочу, — бубнит Машуня, чуть нахмурившись. — Можно и меня тоже?
— Конечно, солнышко, — тепло отзываюсь и глажу её по макушке. Она на секунду замирает — как будто привыкает к моему прикосновению, запоминает его.
— А я? — вопросительно прилетает от Августа, только что отложившего телефон. Он только вернулся домой на отдых, а уже в работе. Но ладно… в этот раз он правда заглянул туда всего на пару минут.
— Тебя тоже, пап, заплести? — Машуля прикладывает ладошку к губам и прыскает от смеха. — У тебя же нет волос!
— Есть они у меня, — хмурится он для вида. — Просто для причёсок длина маловата. Но я же не про это, тетеря. Я тоже хочу кого-нибудь заплести. Я ж умею.
— Хочу причёску от Арины, — Маша надувает губки и говорит так, словно не хочет слышать никаких возражений.
— Тогда меня! — радостно сообщает Настёна, уже спрыгнув со стула.
Забавно выходит: Настя, которая всю жизнь была со мной, тянется к отцу, а Маша, наоборот, предпочитает моё внимание. Тянутся к тому, чего им не хватает… и от этого хочется то улыбнуться, то вздохнуть.
— Ну ладно, — вытираю руки о полотенце. — Тогда несите расчёски, резинки, заколки. Сейчас будем наводить красоту.
Девочки быстро несутся наверх вприпрыжку. И, оставшись наедине, я гордо задираю подбородок.
— Я тебе в косичках не проиграю.
— Посоревноваться хочешь? — приподнимает уголки губ Август и, пока никого нет, встаёт со стула, подходит ко мне и обнимает за талию. Тепло его рук моментально отзывается где-то под кожей. И он явно с намёком продолжает: — Я могу поддаться, если ты мне за это как-нибудь заплатишь…
— Мне и платить не придётся, — самоуверенно заявляю и веду пальцем по его груди. Хорошо, что он в футболке ради детей ходит, а то я бы долго не выдержала смотреть на обнажённого Пятницкого. — Так выиграю.
И пока этот мужчина не начал сопротивляться, шепчу:
— Может, сейчас им скажем правду?
Боюсь откладывать. Боюсь, что сейчас, сблизившись с Машей, потом всё сломаю одной фразой: «Я твоя мама». Лучше сделать это сейчас. Сразу. И если она обидится — у меня будет время выстроить всё из кирпичиков заново.
— Почему бы и нет? — спокойно соглашается Август.
И в этот момент по лестнице раздаётся детский топот. Я отпрыгиваю от Августа, как от огня. Резко, слишком быстро, неестественно. Сердце стучит громче, чем шаги.
Малышки спускаются вниз по лестнице с коробками, набитыми всем, чем можно: расчёски, резинки, заколки — целая бьюти-артиллерия.
Мы все размещаемся в гостиной по своим местам и начинаем расчёсывать девочек. Я совсем забываю про соревнования с Августом, потому что сейчас меня волнует кое-что другое.
— Настён, может, комнату себе выберешь? — доносится от Августа. Фух, решил взять всю ответственность на себя?
— Зачем? — непонимающе лепечет она.
— Нам и вместе хорошо, — бубнит Маша, не отрываясь от своих мыслей.
— Да, — поддерживает её сестрёнка. — И я… хочу быть рядом, пока мы с мамой не уедем.
Она тут же поджимает губки, опускает взгляд вниз и почти кривится, чтобы не расплакаться. Хоть я и не вижу лица Маши, зато прекрасно замечаю, куда летит взгляд Пятницкого, а его глаза расширяются от ужаса. Затем смотрит на меня, выгибая бровь.
А я понимаю: дочка до сих пор думает, что мы можем уехать в любой момент. Что всё это временно. Что она снова может остаться одна.
— Кстати, об этом, — тараторю, пытаясь придать голосу больше веселья, чем у меня есть. — Мы никуда не уезжаем.
Тут же вопросительные глазки летят на меня. И в них столько надежды, что мне хочется подойти к малютке, прижать к себе и никогда больше не отпускать.
— Так вышло, что мы с дядей Августом… — запинаюсь, ловя себя на этом «дядей», и тут же исправляюсь, — …и твоим папой, Машуль, раньше были знакомы. Мы любили друг друга, создали двух маленьких прекрасных принцесс. Но потом некоторые трудности развели нас. А сейчас, много времени спустя, мы снова хотим быть вместе.
Частично ложь, но всё остальное правда.
— Любили друг друга? — удивлённо шепчет дочка у моих ног.
— Да. И так вышло, что вы с Настей — сестрёнки.
Они переглядываются между собой. Быстро, настороженно, будто проверяют: «Ты это тоже слышишь? Это правда?»
— Поэтому вы так похожи, — вступает в разговор Пятницкий, объясняя очевидные вещи.
— Мы похожи? — непонимающе шепчет Настя.
А они что… до этого не замечали этого?
— Если мы сестрёнки… — рассуждает по-взрослому Машуля, складывая слова осторожно, как хрупкие кубики. — У нас общий папа?
— Да, — нервно отзываюсь.
Господи, как же тяжело это объяснить детям. А ещё тяжелее — подобраться к моменту, где Маша… где она может отвергнуть меня. Настя, думаю, позитивно отнесётся к новости о папе, учитывая, что я никогда не делала его злом в её глазах. А вот с крохой всё наоборот… её бабушка могла давно настроить её против родной матери.
— Папа? — опять переспрашивает Настя, поднимая голову так, что теперь полностью смотрит на Августа. А он держит расчёску с такой силой, будто это единственное, что сейчас удерживает его на плаву.
