Поднимаюсь к себе, наконец-то падаю на живот и даю спине отдохнуть. Потом душ, переодеваюсь, заглядываю к девочкам. Арина, как и сказала, помогла расстелить им постельное бельё, переодела их — и теперь они обе лежат в одной большой кровати и рассматривают Машин потолок. Он у неё какой-то дизайнерский: рисунки из мультиков, яркие линии, вроде ещё в темноте тускло светятся.
Целую каждую в макушку, желаю спокойной ночи.
Настя немного смущается, но пусть привыкает.
Возвращаюсь в комнату и уже думаю, что Арина не придёт. Слишком уж она сегодня часто пытается убежать. Но нет, стоит мне только принять ту мысль, что она не придёт, как дверь открывается, и бывшая жена появляется на пороге с пакетом из аптеки.
— И откуда ты его только взяла? — выгибаю бровь, стягивая с себя футболку.
— Мама твоя купила, — приподнимает уголки губ и тут же отводит взгляд от голого пресса.
Я тихо усмехаюсь.
— Господи… что ты тут не видела?
— Садись, — говорит она грозно, нарочито меняя тему.
Я качаю головой, но всё равно послушно сажусь на край кровати. Матрас мягко проседает подо мной, и боль по всей спине даёт о себе знать.
Арина устраивается позади. Пакет шуршит в её руках слишком громко для этой ночной тишины. Она откручивает крышечки, что-то вынимает, раскладывает.
Швы сняли вчера, и теперь всё ужасно чешется — так, что хочется стиснуть зубы и просто содрать кожу, лишь бы прекратилось. Я невольно задерживаю дыхание, когда она касается холодным, пропитанным жидкостью ватным диском — и по телу проходит облегчение, почти сладкое.
— Чешется, да? — спрашивает она тихо.
— Безумно, — облегчённо выпаливаю.
Вот бы сейчас отключиться. Просто вырубиться — пока не зудит, пока не ноет, пока в голове не крутится одно и то же. Я почти не спал эти дни: сначала адская боль, потом тревога, как подтвердить смерть сестры, потом ожидание… и всё вместе. И сейчас не легче.
Я расслабляюсь на пару минут, пока Ариша заботливо обрабатывает кожу. Её пальцы двигаются уверенно и в то же время аккуратно.
Тишина обволакивает комнату. Даже слышно, как она дышит.
Я терплю несколько секунд. Слишком много недосказанного висит между нами, давит сильнее, чем боль в спине. Поэтому я не выдерживаю первый:
— И что ты решила?
— Насчёт чего?
— Девочек. И нас.
Глава 51. Арина
Арина
— Для начала… нужно рассказать обо всём девочкам, — говорю решительно, не отрывая взгляда от ужасных ран. Каждый раз, когда провожу по ним ваткой, думаю только об одном: он спас нашу дочку. И от этого внутри все обжигает. — Правда, Маша думает, что мама её бросила ещё маленькой.
— Я ей этого никогда не говорил, — вдруг повышает голос. Слишком резко. — Это всё мама.
— А твоя версия какая? — улыбаюсь краешком губ. Горько, но всё равно улыбаюсь. Интересно. Найти отмазку для папы всегда проще, чем для мамы.
— Это самое тяжёлое, что было у меня в жизни, — выдыхает он, и словно готовится к позору. — Когда зашёл разговор об этом, я честно растерялся. Но пока она верит в то, что мама — маленькая фея, которая спасает мир от зла и часто присматривает за ней.
— Я думаю, она не верит, — смеюсь, откладывая ватку в сторону. Смех выходит тихий, нервный.
— Я надеюсь, — усмехается в ответ. — А ты что говорила Насте?
— Папа у нас помогает маленьким деткам в других странах, — признаюсь в маленькой лжи. Не космонавтом же его делать. Но отчасти моя версия правдива!
— Твоё звучит более реально.
— Ага.
— А дальше? — снова задаёт вопрос, будто вытягивает из меня ответы по нитке, пока я сама не порвусь.
Я думала об этом целую неделю, параллельно оплакивая сестру. На удивление, даже не сопротивлялась, когда проговаривала в голове своё решение, снова и снова, как молитву.
— У девочек должна быть семья, — шепчу. По себе знаю, как этого может не хватать. Сначала у нас не стало мамы. Потом — папы. А потом я вообще осталась одна. Нет, у меня есть Настя… но я всегда хотела, чтобы всё было по-другому. Чтобы моя дочь могла остаться у бабушки на ночь. Торопилась к ней на пирожки. Ездила с дедом на рыбалку… Но ничего из этого не осталось. — Я бы не смогла забрать у тебя Машу.
Последнее — маленькое признание. Почти капитуляция.
— Но и оставить вас не могу, — летит вторая исповедь, и от собственных слов горло сжимает. — К тому же твоя измена оказалась ложью. И тогда я так и не смогла нормально извиниться. Прости, что не верила. Прости, что не выслушала тебя, сбежала и…
Он резко поворачивается ко мне, привстаёт — и опрокидывает меня спиной на кровать. Вижу, как боль отдаётся на его лице. Кривится, но все равно продолжает действовать.
Он нависает надо мной, прижимая к матрасу своим весом, своим дыханием, своим голосом.
— Может, хватит делать из себя виноватую? — выпаливает зло. Одни мои слова его бесят — видно по стиснутым челюстям, по тому, как ходят желваки. — Это обстоятельства, Арин. Честно скажу: некоторое время я сам думал, что изменил тебе. Внутри понимал, что это не так. Никогда в жизни. Но в голове было одно: «А может?..» Не вини себя, а. Тем более это я должен сейчас просить у тебя прощения за мой поступок. Я должен был сказать тебе, что у нас получился долгожданный ребёнок, но струсил. Забоялся, что не верну тебя, а потеряю снова. И Машу тоже. Мы оба виноваты — не будем это отрицать.
Я непроизвольно тянусь к его лицу ладонями. Накрываю его скулы, поглаживаю — осторожно, будто боюсь, что он исчезнет, стоит мне надавить сильнее. И впервые осознанно смотрю на него ясным взглядом. Без картинок в голове, где он спит с моей сестрой… Ничего не было. И от этого осознания по животу разлетаются бабочки — глупые, настоящие, предательские.
Невольно вспоминаю годы, когда я жила с Настей одна. Насколько же я любила его, что была готова вернуться тогда. Все годы. Любила — но ненависть и обида были сильнее. А сейчас эти два чувства, сжирающие меня изнутри, притупились. Растворились. Оставили после себя тёплую, страшную пустоту, которая наполняется совершенно другими чувствами.
Веду пальцами по его щеке и понимаю: всё это время я обманывала себя. Рьяно отрицала любые чувства к нему. Но они никуда не исчезли. Просто затаились, переждали, как зверь в темноте.
— Давай начнём всё сначала? — говорю глухо, боясь собственного шёпота. — Ради девочек. Ради нас?
Его искрящиеся глаза говорят о многом. Он словно отвечает ими: «Ну наконец-то». А в следующее мгновение наклоняется и врезается в мои губы. Ждал разрешения? Совсем не узнаю тебя, Пятницкий.
Поцелуй обрушивается, как удар: жадный, горячий, голодный. Август целует так, словно только этого и ждал целые годы. Его губы требуют ответа, и я… отвечаю. Ладони сами скользят по его шее, притягиваясь ближе, ещё ближе. А его запах дурманит все сильнее.
Он углубляет поцелуй, перехватывает моё дыхание, заставляет задохнуться — и тут же даёт вдохнуть, словно играет на грани, проверяет, выдержу ли. Я слышу собственный тихий стон и ненавижу себя за него… и тут же хочу ещё.
Слышу его рык. Низкий, сорванный, почти звериный, и он резко отрывается от меня, будто в последний момент вспоминает, что ещё способен держать себя в руках.
— Чёрт… хочу тебя до безумия, — цедит сквозь зубы, еле сдерживаясь.
Ладонью хватает меня за бедро. Крепко, горячо, собственнически, и тут же кривится, будто боль возвращает его в реальность.
— Нельзя, — резко останавливаю его. — Спина.
— Да плевать на неё, — выплёвывает и подаётся вперёд, но я снова выставляю руки, опуская ладони на его плечи.
Держу между нашими головами расстояние. Знаю я его. Ещё чуть-чуть и этот зверь снова изнасилует мои губы.
На секунду замираю, прислушиваясь к посторонним звукам — к тихому шороху, к слишком аккуратному дыханию, к жизни за дверью.
Взгляд мечется между мной и телом Августа, а потом цепляется за дверь. За эту несчастную щёлочку, которую мы не закрыли до конца.
