И снова эти слова в голове, как металлический скрежет по нервам:
«В каком же отчаянии он был, что пошёл на такое?»
Любил, отчаялся, распрощался с рассудком и здравым смыслом…
А поверь я ему тогда… всё было бы по-другому. Только бы Маша не появилась на свет.
Да, об этом нельзя жалеть. Нельзя. Это же ребёнок. Это жизнь. Но по-другому не выходит, а внутри всё равно ломает. Опять слёзы, опять выворачивает наизнанку. Тошнит от ситуации, тошнит от осознания, что её больше нет.
— Арина Михайловна? — доносится голос Альберта с переднего сиденья. — Всё в порядке? Остановиться?
— Нет, — мычу в полголоса и мотаю головой, снова складывая письмо, лишь бы больше не цепляться взглядом за эти строчки. — Поехали в больницу.
Он на секунду теряется, но всё равно перестраивается в другую полосу, меняя путь. Я сжимаю в руках бумагу, и в голову лезет всё подряд, без спроса, без очереди.
Тот день, когда Лена висла на Августе. Как целовала его. Как отправила фотографию — специально, грязно, точно в цель. Как он бежал ко мне в испуге, пока я молилась о здоровье нашего ребёнка. Как клялся, что не изменял. Просил выслушать. Умолял.
Как я ненавидела Лену. Как желала им обоим зла.
И вот теперь один — в больнице, после того как пытался защитить нашу дочь. А сестра…
Не может быть, что её больше нет. Не может. Наверняка она ошиблась в сроках. Наверняка ещё жива. Мы сможем встретиться, поговорить лично. Я скажу ей, какая она дура. А потом… потом обниму. Просто потому что иначе не выдержу.
Так ведь, да?..
С этими мыслями мы доезжаем до больницы. Она и правда недалеко от дома — только дорога сейчас кажется бесконечной.
В тумане дохожу до его палаты. Пальцы немеют, письмо в ладони мокрое и смятое.
Зачем ему это знать? Разве это письмо не для меня? Показать, что теперь верю ему? Попросить прощения? Наверное… Наверное, иначе я просто задохнусь от того, что ношу это внутри.
Решительно открываю дверь.
Пятницкий сидит на кровати с планшетом в руках. Уже работает, несмотря на своё состояние — упрямый, как всегда, будто его можно сломать чем угодно, но не больничной койкой. Он поднимает на меня взгляд и тут же хмурится, увидев моё наверняка опухшее и красное от слёз лицо.
— Арин? — он мгновенно откладывает планшет и подбирается на кровати, кривясь от боли. — Ты чего рыдаешь? С мелкими что-то? Вы же вчера приходили, всё нормально было.
Я молча протягиваю ему растрёпанный лист — бумагу, которую сминала всю дорогу, будто пыталась раздавить правду руками.
— Что это? — он хмурится сильнее, но берёт.
— Лена прислала.
— Лена? — он удивляется не меньше меня. — Вы встречались? Или… ты нашла её контакты?
— Прочти, — прошу его. Сесть не могу, будто ноги забыли, как сгибаться. Стою посреди палаты и нервно заламываю пальцы, ломаю их сама себе, лишь бы чем-то занять руки.
Пятницкий быстро «скачет» взглядом по письму, пробегая от строчки к строчке. И чем дальше он читает, тем тяжелее становится его лицо — каменеет, стягивается.
— Умерла, значит… — доносится от него глухо, почти беззвучно.
И меня снова накрывает: всхлипываю, хотя по пути сюда кое-как удалось задавить истерику. Держалась на злости, на упрямстве, на механике — шаг за шагом, вдох-выдох. А теперь всё расползается, как нитки на разорванной ткани.
— Ясно, — добавляет он через паузу.
— Прости, — это всё, что я могу сказать сквозь ком в горле. Слова цепляются, застревают, не хотят выходить. — Что не верила. И…
Он и сам, кажется, не может переварить прочитанное.
Мои слова неожиданно прерывает дверь — она распахивается резко, без стука. В палату заходит медсестра. Недовольно смотрит на меня, оценивающе, с этим привычным больничным холодком, когда для них ты не человек, а «посетитель, нарушающий порядок».
— Сейчас не часы посещения. Кто вас вообще пустил?
— Не сейчас, — гаркает на неё Август. Голос хриплый, жёсткий, с той командной ноткой, которая не обсуждается.
А я всё равно отступаю на шаг назад. Машинально вытираю слёзы со щёк — размазываю их, делаю только хуже.
— Извини… я пойду. Поговорим как-нибудь потом, — выдавливаю из себя. И, не дожидаясь ответа, вылетаю из палаты, всё ещё прокручивая в голове каждое слово из письма.
Глава 50. Август
— Ты получил сообщение на этот раз? — слышу в трубке приглушённый голос Миши. — Его никто не удалял?
— Да, спасибо, — отвечаю и, не прекращая разговора, собираю вещи по палате. Двигаться активно ещё тяжеловато. — С меня причитается.
Миша коротко хмыкает — так, что сразу ясно: «а как же».
— Впервые меня просят найти место на кладбище.
— Когда ещё такое сделал бы. Опыт, мать его.
В трубке шорох, детский голос. Наверняка опять носится с сыном.
— Кстати… твоё предложение приехать в гости в силе? Думаем с Лёхой отдохнуть перед школой.
Я криво усмехаюсь и окидываю палату взглядом, будто в последний раз проверяю: ничего ли не забыл.
— Немного не вовремя. Отель пока не работает, недельку-две. Как наладим всё — позвоню.
— Случилось что? Помощь нужна?
Я на секунду прикусываю язык. Слишком многое хочется сказать — и слишком многое нельзя по телефону.
— Да потом как-нибудь расскажу, — выпаливаю второпях. — Тут целый боевик. Но уже всё кончилось, в принципе.
— Расскажешь, как встретимся.
— Ага. Ладно, давай… Я выписываюсь с больнички, родные ждут.
— В больничке? — в голосе Миши сразу настороженность.
Он начинает расспрашивать — быстро, по делу. Я отвечаю коротко, уклончиво. Нет, эту историю я расскажу ему лично. Посмотрю, пробьёт ли это его «лицо генерала» или он и правда уже навидался всего.
Да и к тому же меня ждут.
Я складываю вещи: документы, телефон, зарядку, мелочь из ящика. Последний взгляд на стены, на стерильный свет, на белые двери, и внутри даже поднимается радость: наконец-то домой. Хватит.
В регистратуре быстро подписываю бумаги. «Выписка» — шикарное слово. В нём свобода.
На улице меня встречает шум. И первое, что я вижу, — две маленькие фигурки, которые несутся ко мне так, будто я пропал на год.
— Папа! — Маша визжит первой и врезается в меня, обхватывая ноги.
— Дядя Август! — Настя чуть осторожнее, но тоже прилипает ко мне, как липучка.
Значит, Арина ничего ей не рассказала. И правильно. Это мы должны сделать вместе. Если Арина вообще захочет это делать…
Я приседаю, обнимаю их обеих сразу, зарываюсь носом в волосы. Пахнет их детским шампунем и чем-то родным. Чёрт, как же я соскучился по дочкам — словами не передать.
— Тише, тише… мои девчонки, — шепчу, целую их в макушки. — Я вернулся. И теперь не буду давать вам есть конфеты.
Маша фыркает, но даже не думает расстраиваться — в её мире это просто папины слова, а папа слишком мягкий. Настя улыбается тихо, всё ещё скромненько, будто чужая. Я крепче обнимаю её, целую в макушку ещё раз.
Пусть это странно выглядит со стороны — и для неё, возможно, тоже. Плевать. Арина и мама всё знают.
Мама стоит рядом — выпрямившаяся, собранная, но глаза влажные. Как всегда: держит лицо, пока есть кто-то вокруг.
Рядом брат, Май. С ним Ангелина, его жена. Она улыбается мягко, по-доброму, с поддержкой. Выпрямляюсь, хватаю малышек за ладони. Хотел бы я сейчас схватить их, отвезти домой и просто провести время вместе, но… Сейчас у нас другие планы. Выписка и так затянулась, дотянув почти до пяти вечера.
— Ну что, герой, — Май хлопает меня по плечу уже без осторожности. — Живой?
— А ты надеялся, что помру? — отвечаю и пытаюсь улыбнуться.
— Не надеялся. Ты слишком живучий гад.
Усмехаюсь, и только сейчас чувствую, как сильно я устал. Даже не успеваю нормально поговорить: девочки тянут меня за руки и наперебой рассказывают, как у них «всё было», кто что ел, кто кого обогнал, кто где падал.
А мой взгляд всё равно режет толпу по одной линии.
