Но тут многое изменилось. Ворота помялись — явно кто-то въехал в них за время нашего отсутствия. Почтовый ящик, прикрученный прямо ним же переполнен письмами: они уже вываливаются наружу и падают в заросшую травой землю.
Открываю калитку — скрип отдаётся в ушах. И я расстраиваюсь, едва оказываюсь внутри. Всё в траве, кроме пары метров, укатанных в бетон. Моих гномов не видно, зато несколько деревьев выжили — вон как разрослись.
С трудом добираюсь до дверей дома и с таким же трудом их открываю. Замок заедает, дверь сопротивляется, но всё-таки пропускает меня в пыльное, пустое помещение.
Не таким я его помню… Совсем не таким. Раньше здесь пахло едой, одеколоном Пятницкого, чистым бельём — и просто чистотой. А теперь и взглянуть страшно. От каждого шага остаётся след на пыльной поверхности. Откашливаюсь — пыль поднимается облачком — и понимаю: если мы с девочками решим заехать сюда хотя бы на время… от клининга я бы точно не отказалась. И от садовника, который бы срезал всю эту траву на участке. Сейчас сезон клещей — лучше не рисковать.
Но с каждым шагом запал тает. И дело даже не в грязи и отсутствии уюта. Здесь всё как будто чужое. Пустое. Потому что Августа здесь нет? С этим домом у меня ассоциируется только он.
Ещё немного брожу по комнатам, предаюсь воспоминаниям, но под конец понимаю, что не хочу жить здесь. Душа не лежит. Возможно, дело в прошлом, но пока всё идёт против нас: грязный дом, заросшая территория и… одиночество. Здесь словно всё пропитано им — каждой стеной, каждым углом.
Отчего-то вспоминаю слова Кати:
«В каком же отчаянии он был, что пошёл на такое?»
Представляю, как он сидит на этом диване в гостиной. Смотрит в потолок. Или крушит всё вокруг? Или пьёт? Он никогда не пил — значит, разбивал всё, что видел. Уверенный мужчина, который вдруг не знал, что делать.
Машу головой, отгоняя эти мысли. Я не знаю, что было, и догадываться не хочу.
Направляюсь к выходу, вновь пробираясь сквозь заросшую траву. У ворот отряхиваюсь от прилипших травинок, проверяю ноги — нет ли клещей. Хочу уже сесть в машину, где меня ждёт Альберт, но взгляд снова цепляется за набитый почтовый ящик.
Сколько же лет его не проверяли?
Поднимаю письма с земли, отряхиваю их.
— Не надо, Арина Михайловна, — слышу за спиной. — Там всё ненужное. В основном платёжки, которые продолжают приходить на старый адрес. Или какие-то пересланные, устаревшие договоры.
— А вдруг что-то есть мне? — улыбаюсь, не обращая внимания на его слова.
Вряд ли, конечно, они за шесть лет ни разу не забирали почту… Хотя ощущение, что так и есть. Собрав всё с земли, выгребаю остатки из ящика и иду к машине. Сажусь на заднее сиденье.
Когда Альберт трогается с места, перебираю конверты. Здесь копия договора, здесь приглашение на благотворительный вечер, письма из администрации города, по работе Августа…
О. Одно — мне. Из университета. Студенты пишут, что скучают.
От этого едва не плачу. Но мне пришлось тогда бросить работу, преподавание, чтобы начать жизнь с чистого листа.
Шмыгаю носом, чуть не расплакавшись, и прячу письмо поглубже в сумку — в кармашек, чтобы иногда доставать, перечитывать и вспоминать.
Остальные конверты — привычная куча ненужного. И вдруг одно письмо — странное. Без адресата. И по цвету оно не такое жёлтое, как остальные: наоборот, самое чистое и светлое среди них. Ещё и тонкое, почти невесомое.
Переворачиваю его и натыкаюсь на знакомый почерк, выведенный посреди белого листа:
«Передай Арине».
У меня нет вопросов — только ответы. Это от сестры… Помню, как она красиво писала. Как ставила маленькую чёрточку над некоторыми буквами, чтобы они казались аккуратнее, «правильнее», как она любила.
Но почему мне? Почему письмом?
И снова эти вопросы, на которые я сама же и отвечаю: потому что я отрезалась от неё. Исчезла из её жизни.
Она пыталась найти меня? Связаться? А вдруг что-то случилось?
Вот опять: она сделала мне больно, а я всё равно переживаю за неё — как и раньше. Разворачиваю конверт, вытаскиваю тоненький лист бумаги и, не давая себе ни секунды на раздумья, читаю первую строчку.
«Эй, Пятницкий, я же написала — передай Арине. Не смей читать! Положи обратно, закрой, найди Арину, если вы вдруг ещё не помирились».
Если вдруг… да как после такого помириться?
«Хотя вряд ли. Она у меня упрямая. Да и после такого вряд ли вы вместе. Ладно, всё, я же говорю — дальше не читай».
И правда — она делает несколько отступлений, начинает с нового абзаца, будто специально оставляет шанс остановиться.
«Арин, я знаю, ты меня ненавидишь. Я бы тоже ненавидела себя за то, что сделала. Рассорила вас, пыталась увести у тебя мужа, обманывала, спровоцировала твой выкидыш… И этот список можно продолжать ещё на несколько листов, но сейчас я слишком трясусь над временем. Когда у тебя остаётся всего несколько недель, неожиданно начинаешь ценить его — и всех вокруг. И раскаиваться в том, что сделала.
Мне очень жаль, что я столько всего натворила. Я хотела бы встретиться, поговорить, извиниться, попытаться хотя бы в последние мгновения стать нормальной семьёй. Но вряд ли получится: я никак не могу вас найти.
Скорее всего, когда ты прочтёшь это письмо, рак уже победит. Если вообще найдёшь его и прочтёшь. Но это моя единственная возможность попросить за всё прощения и покаяться.
Помнишь свой велик? Его разбила я, но не сказала об этом родителям, обвинив соседского мальчишку. А сбежавшего рыжего котёнка, который тебе так понравился? Он не сбежал — я выкинула его на улицу, когда он нагадил мне на подушку. Папа тогда надавал мне ремня и бегал по всей округе, искал его. А своего первого парня помнишь? Кирилла, кажется. Это же я помогла вам познакомиться. Я знала, какой он, но всё равно не пыталась отговорить тебя. В итоге ты только пострадала из-за него».
С каждой строчкой становится всё тяжелее. Пальцы дрожат, буквы расплываются от накативших слёз.
Как это — рак?.. Может, это опять её шутка? И сейчас она где-то спокойно ехидничает: лежит на шезлонге у бассейна и попивает коктейль?
Вытираю глаза и заставляю себя читать дальше. Осталось совсем немного. В конце ведь будет фраза, что это всё — шутка?..
«И Август… честно, я завидовала. Я не понимала, почему всё хорошее достаётся тебе. Почему папа любил тебя больше. И каждый раз бесилась, видя вас с Августом вместе. Я тоже хотела красивой и богатой жизни. Чтобы я давала тебе деньги, а не ты мне.
Только я ошиблась. Разрушила ваш брак, и теперь сама сижу у разбитого корыта, сводя концы с концами. Может, если бы я тогда не накинулась на Пятницкого, всё было бы по-другому. Может. Но мы уже не узнаем.
Знай только одно: Август был хорошим человеком, любил тебя и не изменял тебе — даже несмотря на мои провокации.
И за ребёнка вашего… прости.
Твоя вечно злобная сестра».
И почти в самом низу — приписка, будто наспех, но всё тем же почерком:
«Эй, Август, если ты всё-таки прочитал это, разожми челюсти, найди сестру и отдай ей это. Может, ещё не поздно всё исправить».
Внизу ещё и дата. Два месяца назад.
Ещё приложена фотография — на ней мы сидим за столом: маленькие, растрёпанные, смешные. Задуваем свечки на мой день рождения. Тогда она капризничала и тоже хотела задуть. А я была старшей, понимающей, и не возражала.
Слёзы градом стекают по щекам и подбородку, каплями падают на руки, расплываются тёплыми пятнами на коже. Дышать тяжело — будто грудь стянули ремнём.
Вот что значит последний оставшийся близкий в семье. Делала только пакости, ломала, предавала, топтала — но ты всё равно льёшь слёзы по человеку, который испортил тебе жизнь. И ничего не можешь с этим поделать. Никакая злость не помогает. Всё смывает, как водой.
Даже после того, что всплыло наружу.
Август не изменял мне. А я не верила. Все эти годы считала его предателем. Лишила ребёнка отца — не потому что он ушёл, а потому что я сама его вычеркнула. Своими руками.
