Я ищу определённого человека.
Арину.
Целую неделю её не видел. Девочек привозила мама, а от Арины — ни сообщения, ни звонка. Я знаю только, что сейчас они живут у мамы, и бабушка вовсю развлекается с внучками.
И вот она. Стоит чуть в стороне не торопится подойти, улыбнуться. Взгляд прячет, потом всё же поднимает — и сразу опускает снова. Пальцы нервно сжимают ремешок сумки.
Меня прошивает злостью — на обстоятельства, на Лену, на её письмо, на эти годы, которые мы потеряли.
И одновременно накрывает острым, почти болезненным желанием просто… прикоснуться. Проверить, что она тут, и не убежала от меня, как в прошлый раз.
— Мам, — говорю тихо, — отвези девочек ко мне домой. И попроси Мая перевезти вещи к нам.
— А ты куда? — растерянно шепчет. Они явно хотели отметить выписку, но пока что… Не до празднований.
— Надо кое-куда съездить.
— Только выписался, а уже по делам… — вздыхает. — Ладно. Хорошо. Всё сделаю.
Я приобнимаю её в благодарность, коротко, крепко, и иду к Арине.
На ней лица нет. Но сейчас хотя бы взгляд не прячет, цепляется им за меня. Хотя что толку: в нём и так вина плещется. Ну и чего теперь себя терзать? Столько воды утекло, обратно не вернуть.
— С возвращением, — говорит она, натянуто улыбаясь.
Беру её за талию, нежно, не силой, но так, чтобы она почувствовала на себе мою хватку. И вдруг, при всех, просто обнимаю. А чтобы не сбежала, не выкрутилась, и вообще начала ко мне привыкать.
Терпеть не могу подобное поведение. Как дети, ей-богу.
Чувствую, как напрягается.
— Пошли, — говорю ей в волосы, так тихо, чтобы слышала только она. — Съездим кое-куда.
— Куда? — шепчет она, не поднимая головы.
— Узнаешь.
И, не давая опомниться, веду её к машине, возле которой уже стоит Альберт и открывает дверь.
— Спасибо, дальше я сам, — выпаливаю и перехватываю у него ключи.
Усаживаю Арину на пассажирское, захлопываю за ней дверь, на всякий случай. Слежу за ней, держу рядом. Словно опять боюсь отпустить. Такая мысль даже была на неделе, что она снова сбежала, но тогда мама успокоила меня, придя ко мне с девочками. Без дочек она уж бы точно не пропала.
Перед тем как сесть за руль, оборачиваюсь к непонимающим дочкам.
— Мы скоро вернёмся. Пока помогите бабушке собрать вещи, а я взамен куплю вам что-нибудь. Договорились?
Они радостно подпрыгивают — для них всё это просто движение, суета, обещание подарков. Кажется, они даже сами подгоняют «бабулю» к машине.
Я сажусь в салон, молча завожу мотор.
Путь до кладбища не быстрый и утомительный. Особенно когда в салоне стоит тишина — плотная, давящая. Но разговоры сейчас и не нужны. Я вижу, что Арина вымотана настолько, что, кажется, похудела за эту неделю.
Иногда она смотрит в окно. Сжимает пальцы на коленях. Дышит тихо, и словно боится сделать это громче, напомнить о своём присутствии.
И когда за поворотом появляются знакомые ворота, она поднимает взгляд. Застывает. В глазах — мгновенное понимание и отрицание одновременно, будто мозг отказывается принимать, куда я её привёз.
Согласен. Так себе первое свидание после того, как выяснили правду.
— Мы здесь потому что…? — голос у неё почти ломается.
Где-то внутри неё, я уверен, ещё теплилась надежда, что сестра жива. Хоть маленькая, хоть глупая, но надежда. А жизнь, как обычно, оказалась безжалостнее любого сценария.
Я паркуюсь на парковке кладбища, глушу двигатель.
— Да, — отвечаю как можно спокойнее. — Поэтому.
Выхожу первым, чтобы помочь Арине. Но она сама выпрыгивает из салона.
Ветер приносит запах сырой земли и венков — тяжёлый, от которого сжимается горло. На всякий случай беру её под руку, если вдруг надумает упасть. И веду за собой, выискивая нужное место.
Дорожки здесь узкие, кривые. Людей почти нет. Да и понятно, не то место, куда хочется пойти.
Наконец мы находим нужный сектор и номер. Чуть не прохожу мимо блеклой могилки. Свежей… Земля ещё тёмная, рыхлая, будто её недавно переворошили — и она не успела слежаться. Венков мало. Цветов тоже: всего один букет, уже чуть подсохший.
Мда, умерла в одиночестве.
Жалко ли? Не уверен. Каждый строит свою судьбу, и свою она выстроила по кирпичику именно так, что к ней никто не пришёл.
Арина стоит неподвижно. Не падает, не кричит — только плечи едва дрожат, и слышно, как она шмыгает носом, сдерживая то, что рвётся наружу и давит изнутри. Лицо бледное, губы сжаты в тонкую линию.
Я ничего не говорю. Слова здесь не нужны, любые прозвучат чужими и тупыми.
Моя миссия была одна — привести её на могилу сестры. Чтобы она не тешила себя надеждами, что найдёт её, догонит, поговорит, услышит объяснение. Не выйдет.
Мама по секрету передала мне, что Арина уже пыталась найти её, в надежде, что Лена снова наврала. Но нет.
Наверняка ей сейчас тяжело. Потерять последнего члена семьи, хоть и того, с кем не общалась много лет.
Я просто обнимаю Арину. Прижимаю к себе, опускаю подбородок ей на макушку, а её голову — к своему телу, туда, где стучит сердце.
Мы стоим так долго. Или недолго — здесь время невозможно отследить. На кладбище оно идёт иначе.
Потом я мягко касаюсь её плеча.
— Поехали?
Она кивает. Без слов.
Обратно едем тоже молча. В машине слышно только дыхание и поворотники. Арина даже не плачет — видимо, уже тупо нечем.
Когда приезжаем к дому, я снова ловлю её вопросительный взгляд. Она явно сейчас спросит, почему мы приехали в незнакомое место, а не к моей матери, но я опережаю её: выхожу из машины первым.
Так лень объяснять. Не сейчас. Сейчас хочется только одного — лечь и не шевелиться, чтобы перестали ныть раны.
В доме суета. Май таскает пакеты с Машиными игрушками. Жену он уже отправил к детям, а сам временно подрабатывает грузчиком. Мама расставляет пакеты с ресторанной едой. С одной стороны — забота. Готовить она не умеет, и это лучшее, что она могла сделать, чтобы сегодня никто не стоял у плиты.
Они почти не задерживаются: желают скорейшего выздоровления, быстро прощаются и уезжают, оставляя нас одних. Май что-то подмигивает, бьёт меня в рёбра, намекая, чтобы я действовал.
Девочки весёлые, гоняют из угла в угол, как две пули. Дом оживает их криками, топотом. И хотя бы в эти моменты Арина оживает, улыбается им, восхищается их рассказам и игрушкам, параллельно заботясь о них. То щёку вытрет, то картофель разрежет.
Поев, Маша припоминает мне наш уговор, говоря, что она всё помнит. И утаскивает Настю в свою комнату. Наверняка сегодня будут спать вместе, если, конечно, Настя не испугается нового места и не прибежит среди ночи к маме.
Я смотрю на Арину и не понимаю, что творится в этой тёмной голове. Сидит передо мной без энтузиазма, слишком тихая, слишком правильная.
— Останетесь у нас? — спрашиваю, когда Арина встаёт из-за стола и подходит к раковине, принимаясь мыть посуду.
— Да, — отвечает она вдруг. Просто. Без паузы. И меня это даже сбивает с толку.
Удивительно. И никаких споров?
— Поможешь мне потом? Перед сном. Надо обработать швы. Моя комната на втором этаже, самая последняя. Можешь выбрать себе любую.
Она коротко кивает, не сопротивляясь.
— Пойду помогу девочкам искупаться и разобрать немного вещей, а то спать не в чем будет, — лепечет и как будто специально уходит быстрее, будто бежит, чтобы мы не остались наедине.
Да чего же ты так стыдишься? Чего боишься? Что все эти пять лет были зря?
Не зря.
Не случись этого — я бы никогда не увидел Машу. А я люблю её так, что ничто и никогда не заставит меня пожалеть о произошедшем. Пусть это звучит страшно и неправильно, но это правда.
Только всё поменялось слишком быстро. По логике, это я должен ходить и стыдливо опускать взгляд, просить прощения, вымаливать хоть какое-то право находиться рядом. А между нами… что-то странное. Она слишком покладистая, слишком сговорчивая. И это не может не удивлять — и не будить во мне тёплое, опасное чувство надежды.
