Про Любовь... (СИ) - Ольвич Нора

Однако она мне не мешала своими порывами стать ближе. Особенно после того как отчим отбыл в летний спортивный лагерь. Маменька спала практически до полудня. После она стелила плед у виноградника и впадала в нирвану. Если сказать более понятно, то достигала состояния блаженного самозабвения и отдавалась полному покою.

То есть после сна, вкусив холодной простокваши, изготовленной из того самого «несъедобного» молока, закусив её пучком зелени и корочкой свежего хлеба, спросив про обед она вновь уходила на покой. Её длинная туника с авторским принтом, практически сливалась с окружающей нас местностью. Совершенно не соперничающая с цветом скошенной недавно травки, она была в как говорится к месту.

И только большая панама с тёмными очками, смотрелась вызывающе. Мам Лен вновь справлялась про обед и отключалась.

Так было примерно две недели.

Вечером перед закатом она раскладывала ей один понятный пасьянс из карт. Хмурила брови и медитировала на моей кровати в спальне. Мне кажется она даже толком не поняла того, что я уезжала два раза в город по работе. Её каждодневный то ли вопрос, то ли утверждение: — «у нас всё хорошо», подразумевал разумеется мой положительный ответ.

И в конце концов я и сама стала думать, что у нас действительно всё хорошо.

Пасьянс она раскладывала на всех этажах дома, бродя по нему как приведение. А я, работая, слышала голоса соседей. Особенно тётушки с улицы Луговая номер один. Несколько раз по улице проезжал мотоцикл. Его рокочущий звук старательно пытался навеять мне воспоминания сомнительного характера. Но они будто проплывали, мимо не доставляя больше боли.

Такое чувство, что маменька своим сонным состоянием утихомирила страсти или заставила их обходить нас стороной.

В то утро я проснулась оттого, что из кухни доносились вкуснейшие запахи только, что приготовленных сырников. Так их готовила только Она. Пышные как пончики из перетёртого через сито свежего творога они были как говорится фирменным блюдом.

Готовила она их практически без растительного масла, но при закрытой крышке антипригарной сковородки. С этой самой крышки нужно было то и дело стирать капли влаги. Ни одна капелька не должна была упасть на горячую поверхность сковороды. Рецепт я не знала, но видела как-то как пампушки начинают подниматься.

«— она, что сама за молочкой сходила»?

«— блин, сегодня точно снег пойдёт».

А ещё раздавался аромат нежнейшего кофе со сливками. Он бередил сознание. Спустившись с мансарды, я услышала работу стиральной машины и знакомую мелодию, которую напевала мам Лен.

Чистые полы, заправленная кровать, красивые дорожки повсюду. В тон полотенца и другой текстиль. Этого же вроде не было? Стиль «Альпийский Шале» нарождался.

Заглянув мне в глаза и взмахнув ресницами, она вдруг спросила:

— А почему бы нам не искупаться сегодня?

Одного сырника уже точно не было, я и не заметила, как он исчез в моём пищеводе. Зачерпнула ложечкой домашней сметаны вдогонку.

— Можно и искупаться. Только вот обед приготовлю.

— Уже.

— Что уже?

— Я приготовила. Я знаешь ли за равновесие всего в природе.

— Да?!

— Ага.

— Мам. У нас всё хорошо?

Я не могла не задать этот вопрос, думая о том, что Тургенев, наверное, был не прав в своём романе «Отцы и дети».

— У нас всё хорошо.

Она кивнула в согласии, и наша с ней суперфраза вернулась бумерангом. На телефон же пришло сообщение из банка.

— Странно. Он что дебил?

— Кто?

— Мужик тот написал заявление в банк, что ошибочно перевёл сумму мне. Ни много ни мало пять тысяч. Убедительно просит вернуть пропажу.

— Ну так и верни.

— Ага. Сейчас! Достал он меня тогда.

— Верни.

Голос стоящей передо мной женщины был замораживающий. Такое чувство, что она собирается прямо сейчас каким-то образом влиять на моё сознание, подчиняя его своей воле. Её слова звучали мягко и плавно, но в них чувствовалась сила и уверенность, словно она знала, что я не смогу ей противостоять.

— Он не помнит за что перевёл. Верни. Это важно. Если вернёшь, то и не вспомнит никогда. Ни к чему тебе такие знакомства.

— Как скажешь…

Усевшись поудобней, поджав ноги, занялась нехитрыми комбинациями.

«— как не помнит, он же писал мне».

«— где эта чёртова переписка»?

«— он что удалил всё сам, а сейчас не помнит»?

— Деньги ушли. Что-то ещё?

— Нет.

В голосе маменьки вновь появилась лёгкость.

— Мы сможем на машине доехать до места где можно искупаться?

— Конечно.

— И мы развалины местного монастыря сможем увидеть?

— Ты хочешь осмотреть местный достопримечательности?

— А можно?

На её щёчках обозначились ямочки.

Вы никогда не задумывались о том, как воспринимают вас ваши дети? Нас с братом мама подарила этому миру, когда ей было чуть больше восемнадцати лет. Для меня она всегда была больше похожа на старшую сестру, чем на родителя. Наши отношения не всегда строились на доверии и взаимопонимании. По большей части нас с братом воспитала бабушка.

Это было традицией в нашей семье. Мою маму тоже воспитывала бабушка. А чем её мама в это время занималась я даже и не знаю.

«— как она удивительно молодо выглядит».

Удивляясь её свежести и цвету лица сравнила нас мысленно. Я никогда не задумывалась, почему это так, не обращала внимания на комплименты и восхищённые взгляды в адрес родительницы. Только сейчас, когда эта мысль промчалась в сознании, а после усмехнувшись, полетела дальше, я поняла… Причина её молодости — это не косметика и не уход, а внутреннее состояние души. И ещё что-то. Вот только что?

— Так мы едем купаться?

— Едем.

*****

Глянув в последний раз в зеркала заднего вида, я ещё раз убедилась, что ворота закрыты хорошо. Поворот — и вот мы движемся в сторону реки. Свежий ветер обжигает лицо, разгоняя остатки тревоги и сомнений.

А дальше я просто отключилась. Совсем. Волны накатывали на берег, пенились. Я отпустила все мысли, оставив лишь чувство восторга и свободы. Это было так здорово, так прекрасно. Я будто вернулась в детство, когда ничто не беспокоило, когда жизнь была простой и понятной.

За мной с восторгом следили глаза и мамина улыбка.

Заплывая на глубину, я ныряла именно для неё, стараясь не закрывать глаза. Рыбы, камни, водоросли — всё это казалось мне новым и интересным, словно я открывала для себя целый мир, о существовании которого раньше не подозревала.

Ощущение свободы и радости было таким сильным, что я забыла обо всём остальном, полностью погрузившись в момент счастья и восторга.

На следующий день мы искали с ней всё новые и новые места.

Старались найти уединение на реке, пытались мысленно отключиться от звуков и громких детских голосов. Малышня играла в мяч на воде.

Свернули в другую сторону от запруды в те места где речка рукавами разъединялась в разные стороны. Оставив машину посреди поляны, перешли речушку на мелководье и оказались действительно в первозданной тишине.

— Как же здорово здесь.

Загорая и купаясь, я уже не представляла себе другой жизни. Перебирая гладкие будто морские, но всё же речные камешки, я оглядывалась на женщину, дремавшую рядом. Её волосы разметались по полотенцу, лицо было спокойным и умиротворённым.

— Мам, — тихо позвала я, стараясь не нарушить сон. Но она не спала.

— А? — отозвалась, открывая глаза и улыбаясь.

— Ты, когда уедешь домой?

— Как только ты устанешь от меня, — улыбнулась она, поправляя очки.

— Значит, никогда? — спросила я, чувствуя, как сердце защемило от страха одиночества.

Она сняла очки и стала смотреть мне прямо в глаза, словно пытаясь заглянуть в самую душу. Я уже не разбирала, где кончается её взгляд и начинаются мои мысли.

— В жизни всё изменчиво, душа моя, — тихо произнесла она, положив руку мне на плечо.

— Я всегда буду рядом, даже если не физически.

— Я так бываю одинока, — вырвалось у меня, и в голосе появилась предательская хрипота.