Или Журавлев вообще врет. Выдумал все только что, чтобы мое согласие получить. Такой, как он, не погнушается никакими методами. Но тогда Николаевна должна знать правду. Она не из тех, кто будет врать в лицо…
– Это все неправда! – мой голос возвращается, но по звучанию походит скорее на дребезжание старого расшатанного механизма, чем на что-то нормальное.
– Можешь попробовать пустить воду в кране, – делано равнодушно жмет плечами Журавлев.
Секундная дуэль взглядов, и я топаю на кухню, не желая верить ему на слово. Поворачиваю рычаг из нержавейки… Ничего! Если не считать пустого скрежета в трубах.
Но ведь он мог просто перекрыть воду! Или что-нибудь наподобие того. В конце концов, Журавлев мужчина, он лучше меня разбирается в сантехнике. Да, скорее всего он именно так и сделал. Слишком уж удачное совпадение получается иначе.
– Мне нужно поговорить с Еленой Николаевной, – я резко оборачиваюсь и, не глядя на Евсея, припускаю на поиски хозяйки.
Он даже сторонится, уступая дорогу. Плохой знак?
Далеко идти не приходится. Старушка словно ждет меня неподалеку в коридоре.
– Так будет лучше для всех, – сообщает мне со скорбью во взгляде. Но хотя бы не отводит. Хозяйка на правах старейшины уверена в своих действиях и своем праве на них.
И мне не приходится задавать неудобных вопросов, уличать семейство Журавлевых во лжи. Зачем? Все и так понятно. Впрочем, детство Ульяны безусловно стоит того. И понять Николаевну с Евсеем я вполне могу, только на душе тяжело. Мне как будто вынесли приговор без суда и следствия. И вот от этой несправедливости, пожалуй, обиднее всего.
– Со своей стороны предлагаю комфортабельное жилье и ежемесячную оплату твоих временных неудобств, – Журавлев появляется сбоку, неожиданно и судьбоносно. – Взамен ты делаешь все, чтобы тетки из опеки поверили в наш фарс и отстали. Согласись, не так уж и много требований.
– Не отказывайся, дочка, – тихонько подсказывает Елена Николаевна. – Потом всю жизнь себя корить будешь.
Я знаю, что она права. На все сто процентов права. Но язык будто примерз к небу. Вот что стоило гадкому Журавлеву попросить меня нормально? Без оскорблений, без дурацких подозрений во всех грехах, без принуждения и обмана?
Ответа на эти вопросы у меня нет. Но все же спустя долгую тяжелую паузу я откликаюсь:
– Хорошо… – замечаю хищный торжествующий блеск Евсеевских глаз. Слышу облегченный выдох Николаевны. – Но это только ради Ульяны! – добавляю с обидой, чтобы хоть как-то реабилитироваться в собственных глазах. Оказывается, и у меня после всего еще сохранились остатки гордости.
– Умница моя, – Елена Николаевна приближается грузной походкой и крепко прижимает к себе. Целует в лоб. – Храни тебя Господь! А с этим олухом я еще побеседую, – обещает мне на ухо. Но так, чтобы Журавлев услышал и непременно устыдился.
Правда, олух как стоял с видом победителя, так и продолжает стоять. В суп ему что ли слабительное сыпать на постоянной основе, раз уж проживать вместе будем?
Следующие полтора часа я помогаю Николаевне с вещами. Она в самом деле собирается в санаторий, поэтому пакуем все, что только может понадобиться. Внезапно Евсей отправляет мать с непонятно откуда взявшимся водителем.
– Тебя там встретят, мам, – сообщает благодушно на прощание. А стоит только красным фонарям большого черного седана скрыться за поворотом, поворачивается ко мне:
– У тебя паспорт с собой, Синичкина?
Глава 9
Дорога до города для меня пролетает незаметно. Как один миг. Журавлев предпочитает молчать, я – тем более. Смотрю невидящим взглядом в окно, но там сплошная темень. После она сменяется огнями мегаполиса и нескончаемой суетой, от которой я давно отвыкла. Оказывается, к простой и размеренной жизни в поселке очень быстро привыкаешь. Во всяком случае у меня случилось именно так.
Не прошло и нескольких часов, как мы уехали, а я уже тоскую. Город… пугает. Или все же перспектива жить с посторонним мужчиной и называть его мужем? Одно радует, во всей грядущей беспросветности у меня будет хотя бы один лучик света. Ульяша. Напоминаю себе, что это все ради нее и немного легче становится.
Но знаете, что самое страшное для меня? То, что во всем огромном мире самым близким мне человеком по факту станет Евсей Журавлев. Беспринципный, бессердечный и прущий как танк бизнесмен. Я понимаю, что не имея всех перечисленных черт трудно добиться какого-либо успеха на предпринимательском поприще. И для делового человека они скорее идут в плюс. Но мне с Журавлевым не бизнес делать, а жить. Причем, неизвестно, как долго.
– А где Уля? – интересуюсь запоздало, когда машина моего «жениха» останавливается в подземном паркинге.
Мы приехали в клубный дом с забором, кучей коммерции на первом этаже и закрытым двором. Видимо, дела у Евсея идут в гору. Надо ли говорить, насколько несоответствующей этому месту я себя ощущаю? Гораздо уютнее было за городом с Николаевной. Но она, к сожалению, решила, что там я себя закапываю.
– Ты бежишь от жизни, дочка, – с горечью сказала она мне, пока мы паковали ее вещи. – Элементарно прячешься у меня, я же вижу. И я рада была поддержать тебя в самом начале, дать опору и возможность оправиться от горя. Но время не стоит на месте, и тебе следует двигаться дальше. Полгода уж прошло, как ты тут.
– А что, если я не хочу? Если мне нравится тут? Да я тут счастлива!.. – возразила, но почти сразу сникла, – была.
Николаевна тепло и немного печально улыбнулась.
– Ты можешь обманывать меня сколько угодно, но саму себя не обмануть. Ну какие тут перспективы? Ты молодая, красивая, добрая. У тебя жизнь только начинается! А ты предпочитаешь возиться в глуши со старухой. Евсей – отличный шанс для тебя перебраться в город и начать все с нового листа. На самом деле он не такой ужасный, как кажется поначалу. Жесткий да, но не подлый, не гнилой. Да и Ульяна к тебе очевидно потянулась. Разберетесь с опекой, поживете чуток, и ты будешь свободна. Оплатить твои услуги сын обещал щедро, и я ему верю. Тебе хватит и квартиру снять, и пожить какое-то время, пока ищешь работу. Понимаю, он принудил тебя не самым приятным образом, но иногда то, что нам кажется отвратительной неизбежностью, на деле оборачивается чуть ли не подарком судьбы. Поверь пожилой женщине. А если уж после всего ты решишь, что город категорически не твое, я тебя с радостью приму обратно, и будем жить душа в душу, – на прощание Елена Николаевна сжала меня в настолько крепких объятиях, что у меня слезы на глазах выступили.
Я смогла только шмыгнуть носом и выдавить жалкое «спасибо». Теперь же я в компании Журавлева и, несмотря на оптимистичные заверения старушки, совсем не представляю, чего от него ждать.
– Ульяну пришлось оставить с моей секретаршей, – как-то сурово и недовольно отвечает Евсей. – Они сегодня всех врачей проходили, чтобы доказать, что ребенок у меня абсолютно здоров. В том числе и психически. Не смог ее взять с собой. Да и не хотел. Взрослые разборки не для детских ушей. Она и без того уже насмотрелась и наслушалась.
Искренняя забота Журавлева о дочери подкупает. На самом деле мне трудно объективно оценивать его. Два совершенно разных образа: отличный родитель и бескомпромиссный делец, не бьются в один. Мне вообще непонятно, как столь противоположные качества могут сочетаться в одном человеке!
Больше мы с «женихом» в этот день не разговариваем. Ну, практически. Он подхватывает мои сумки с вещами – пришлось взять с собой едва ли не все имеющееся – и ведет до квартиры. Там коротко показывает свои хоромы, состоящие из общей части – огромного холла, кухни, гостиной – и приватной, в которой поместилось помимо четырех спален несколько санузлов.
Я выбираю ту, что поближе к Ульяниной и подальше от Евсеевской. Секретарша, довольно серьезного вида женщина, годящаяся мне в матери, прощается, стоит нам только вновь появиться в гостиной, где они с Улей собирают мозаику. Журавлев ее благодарит и отпускает. А Ульяша тут же бросается ко мне:
