— Нормально. – Отвечает Антон. -- Что делала?
— Ужинали. Мама борщ сварила.
— Понятно. Завтра во сколько к бабушке?
— После обеда, наверное.
— Хорошо. Позвони мне, когда вернешься.
— Позвоню.
Он молчит секунду, потом говорит тише:
— Я соскучился уже.
И вот это — настоящее. Я слышу в его голосе что-то живое, не командирское, и что-то во мне откликается на это тепло. Я люблю его. Люблю — это правда, даже когда мне тяжело это признавать. Просто его любовь давит на меня всем своим весом, и иногда я не знаю, как дышать под ней.
— Я тоже, — говорю я.
Кладу трубку. Мама смотрит на меня с мягкой улыбкой.
— Волнуется за тебя. Каждый день звонит. Это хорошо, Варь. Это редкость.
— Знаю, мам.
На третий день я не успеваю взять трубку руки в муке, мы с мамой печем пироги, телефон где-то на подоконнике. Через десять минут мамин телефон оживает на холодильнике.
— Да, Антошенька! — говорит мама и смеется. — Да нет, все хорошо, мы пироги затеяли, она просто руки не вытерла. Сейчас передам.
Она протягивает мне трубку с таким видом, будто делает что-то очень милое. Я беру, отхожу к окну, смотрю на голые деревья во дворе.
— Я звонил три раза, — говорит он. Голос ровный, но я слышу под этой ровностью то, что другие не слышат.
— Тесто месила. Не слышала.
— В следующий раз клади телефон рядом.
— Антон.
— Что?
Я молчу. За окном воробей садится на ветку, смотрит на меня одним круглым глазом.
— Ничего… хорошо.
Мама за спиной говорит вполголоса папе:
-- Какой заботливый, сам позвонил, переволновался.
Папа что-то мычит в ответ, не отрываясь от газеты.
Я стою у окна и думаю о том, что все видят одно и то же. Внимательного мужа, который скучает по жене. И только я знаю, как это устроено изнутри. Как каждый звонок — это не скучаю, а где ты, с кем, почему не отвечаешь.
Как за этой заботой стоит железная сетка, и ячейки в ней ровно такого размера, чтобы я не могла выбраться.
Я люблю его. Но иногда мне кажется, что его любовь — это комната без окон. Теплая. Идеально обставленная, но без окон.
Через пару дней я встречаюсь со Светой в кафе у парка. Она почти не изменилась, все такая же жизнерадостная, веселая, и немного взбалмошная.
— Ну, рассказывай! — она обхватывает чашку ладонями и смотрит на меня прямо с нескрываемым интересом. — Как вообще эта ваша военная жизнь? Я всегда думала, что это так... не знаю. Кино какое-то. Форма, погоны, переезды.
— Это скорее простая логистика, чем кино, — отвечаю я немного равнодушно.
— Но романтично же? Каждый раз новый город, новые люди, все с чистого листа. Я на одном месте сижу пять лет и уже мхом покрываюсь.
Я улыбаюсь. Думаю о том, как объяснить ей, что чистый лист — это не всегда свобода. Что иногда это просто очередная пустая стена в очередной одинаковой квартире. Но Света смотрит на меня с таким искренним интересом, что я не хочу разрушать ее картинку.
— Привыкаешь, — говорю я. — Главное — не привязываться к месту.
— А ты привязываешься?
Я думаю о бабушкином халате в цветочек. О маминых пирогах. О воробье на ветке.
— Иногда.
Телефон вибрирует. Я переворачиваю его экраном вниз. Света делает вид, что не замечает.
Мы говорим еще про ее работу, про отпуск, про общих знакомых. Потом она наклоняется чуть ближе и спрашивает вполголоса, почти осторожно, будто мы шпионы:
— А ты… ну… Егора больше не видела?
Это имя бьет меня по всем болевым точкам одновременно, коротко и точно. Я не слышала его так давно, что почти убедила себя, что я его забыла. Убрала. Сложила в коробку и задвинула в такой угол, куда сама стараюсь не заглядывать.
— Нет, — говорю я ровно. — Не видела. – Во рту появляется горечь, и я стараюсь ее сглотнуть.
— Странно, что он так неожиданно исчез. Никто ничего не знает.
Мне нечего ей ответить. Он прошел через меня как тень, стремительно и горячо, и растворился. А осколки после него я собирала еще долго. Это было давно. Это была другая я. И я не хочу ворошить этот пепел, там давно уже ничего не горит, только серая зола, и незачем в ней копаться.
— Наверное, уехал куда-нибудь, — говорю я и делаю глоток кофе. — Люди иногда просто уезжают.
Света смотрит на меня секунду, потом кивает. Она чувствует, что тема закрыта, и, к ее пониманию не настаивает.
Мы расстаемся у моего подъезда, она обнимает меня.
-- Надо чаще встречаться, подруга! Бери своего Антона и приезжайте вместе.
-- Да, конечно, приедем! – отвечаю я с энтузиазмом.
Но мы обе понимаем, что это мало исполнимо. Жаль, что все так происходит, встречаемся только по случаю, а не по желанию. Когда в моей жизни любое изменение, должно пройти жесткую проверку мужа.
Антон звонит вечером. Голос глухой, помехи плещутся где-то на линии.
— Что делала сегодня?
— Виделась с подругой. Светой, мы вместе учились.
— Я ее не знаю.
— Знаешь, я о ней рассказывала. Мы дружим со школы.
— Куда ходили?
— В кафе. Потом она меня проводила.
Пауза.
— Больше никуда?
— Антон, — говорю я тихо.
— Что?
За окном горят фонари. Холодный свет ложится на подоконник желтыми квадратами. Я думаю о том, что люблю его — люблю, это правда, но сейчас мне так нужно, чтобы он просто спросил, как прошел день. Не где была? Не с кем? А просто, как ты?
— Ничего, — говорю я. — Нормально все.
— Приезжай скорее, соскучился я, что сил нет.
И снова это живое, настоящее, под всем остальным. Я закрываю глаза.
— Скоро приеду.
Помехи усиливаются, голос плывет. Я смотрю в темное окно и думаю о том, что расстояние между нами ничего не изменило. Тысяча километров, и он все равно стоит у меня за спиной, дышит в затылок, держит мою руку чуть крепче, чем нужно.
Я люблю его.
Просто иногда хочу, чтобы его руки умели просто держать, а не удерживать.
Глава 8
Через две недели Антон стоит на перроне.
Я вижу его раньше, чем выхожу из вагона. Высокий, в куртке нараспашку, хотя февраль и холодно. Смотрит в мою сторону, и когда взгляды наши встречаются, на его лице появляется что-то живое. Настоящее. Искреннее. Он делает шаг навстречу, забирает сумку раньше, чем я успеваю возразить, и обнимает. Так, крепко, без слов, так что я на секунду теряю землю под ногами.
Пахнет его одеколоном. До боли знакомым, своим.
Правда, скучал, — думаю я.
Чувствую это руками, плечами, всем, чем прижимаюсь к нему сейчас. Две недели у родителей и вот он здесь, на перроне, в куртке нараспашку, и это что-то значит. Это не мелочь. Это весомый кирпичик в нашу крепость.
— Бабушка как? — спрашивает он, утыкаясь в мои волосы.
— Лучше. Уже ругается на маму. Значит, выздоравливает. – Шучу я.
Он смеётся. Коротко, а грудь вибрирует. Но меня не отпускает, прижимает крепче. Часть меня в эту минуту наслаждается этой близостью.
Мы едем через весь город. За окном машины знакомые пейзажи, плывут медленно, как слайды из старого фильма. Серые пятиэтажки, плац, КПП с полосатым шлагбаумом, магазин с выцветшей вывеской. Будто я и не уезжала отсюда. Будто эти две недели у мамы, были просто сном, который уже почти не помнишь.
Городок всегда так делает. Возвращает тебя обратно тихо и без усилий, как будто ты никуда и не уезжала.
Дома тепло. На столе стоит ужин и свечи. Те самые, что я купила ещё год назад и ни разу их не доставала. Случая не было подходящего. Я смотрю на этот огонь и чувствую одновременно тепло и то, что внутри меня растекается настороженность.
Потому что я его знаю. Свечи просто так не зажигаются. Антон не романтик, он все продумывает наперед.
Едим в тишине. Я практически потеряла вкус еды. Хотя запах стоит в кухне умопомрачительный. Он начинает расспрашивать про бабушку, про маму. Иногда мне кажется, что он проверяет мои слова, ищет несостыковки. А может, я просто устала, и мне все кажется.
