Антон приходит домой строго в шесть вечера. Ровно. Как по расписанию. Иногда на пять минут раньше, иногда на три минуты позже, но никогда — намного раньше или намного позже. Он входит, снимает форму, вешает ее в шкаф, переодевается в домашнее. Потом идет на кухню, садится за стол, и я подаю ужин.
Раньше он задерживался. Приходил в восемь, в девять, иногда в десять. Теперь нет. Теперь он здесь. Всегда. Будто боится, что если отвернется хоть на минуту, то я исчезну.
Я чувствую это по тому, как он смотрит на меня. Изучающе. Пристально. Будто пытается прочитать мои мысли по выражению лица. Я научилась держать лицо пустым. Нейтральным. Ничего не показывать.
Ночью он прижимает меня к себе так крепко, что я почти не могу дышать. Его руки обвивают мою талию, сжимаются на ребрах, одна ладонь лежит на моем животе, другая под моей головой. Я оказываюсь в плотном кольце его тела. В ловушке из мышц и костей. Раньше это было объятием. Теперь это клетка.
Я лежу, смотрю в темноту и слушаю его дыхание. Ровное. Спокойное. Он спит крепко, а я считаю удары своего сердца и жду рассвета.
Однажды я попробовала высвободиться. Осторожно, медленно отодвинулась на несколько сантиметров. Его руки тут же сжались сильнее, он притянул меня обратно, даже не просыпаясь. Инстинкт. Рефлекс. Удерживать.
Звонок матери застает меня врасплох. Я сижу на кухне, смотрю в окно на плац, где снова идет построение. Телефон вибрирует на столе. Имя мамы на экране.
— Варенька, — голос у нее дрожит, и я сразу понимаю, что случилось что-то плохое. — Бабушка в больнице. Ей плохо. Очень плохо. Врачи говорят… — она замолкает, и я слышу, как она пытается сдержать слезы. — Приезжай, пожалуйста. Она спрашивает про тебя.
Бабушка. Единственный человек, который всегда был на моей стороне. Который гладил меня по голове, когда я плакала после очередного переезда. Который пек пироги с яблоками и говорил: «Ты сильная, Варенька. Ты все выдержишь».
— Я приеду, мам, — говорю я и слышу, как мой голос звучит странно. Твердо. Решительно. — Сегодня же куплю билет.
Антон приходит ровно в шесть. Я встречаю его в коридоре, и он сразу видит по моему лицу, что что-то не так.
— Что случилось? — он снимает фуражку, смотрит на меня настороженно.
— Бабушка в больнице. Мне нужно ехать.
Пауза. Он не отводит взгляд, изучает меня, будто пытается определить, правда это или уловка.
— Я поеду с тобой, — говорит он, наконец.
— Антон, у тебя работа. Ты же не можешь…
— Я возьму отпуск.
— На неделю? Две? — я качаю головой. — Ты только вступил в должность. Это невозможно.
Он молчит. Знает, что я права. Новая должность, новые обязанности. Он не может просто так взять и уехать на неопределенный срок.
На следующий день он идет к командиру. Возвращается мрачный, с напряженными плечами.
— Не отпускают, — бросает он коротко. — Учения через неделю. Я должен быть здесь.
Я киваю. Облегчение разливается внутри меня теплой волной, но я прячу его глубоко, чтобы он не заметил.
— Тогда я поеду одна.
Его челюсти сжимаются. Он долго смотрит на меня, и в его взгляде столько всего. Подозрение, недоверие, страх потерять контроль.
— На неделю, — говорит он, наконец. — Максимум на десять дней. И ты будешь звонить мне. Каждый день. Утром и вечером.
— Хорошо.
— Я серьезно, Варвара, — он подходит ближе, кладет руки мне на плечи. Мне тяжело, будто меня придавило бетонной плитой. — Каждый день. Иначе я приеду и заберу тебя оттуда сам. Понятно?
— Понятно, — шепчу я.
На следующий день он провожает меня до автобуса. Стоит рядом, пока я сажусь, пока закрываются двери. Смотрит, как автобус трогается с места. Я вижу его в окне, высокий, в форме, с прямой спиной. Он стоит и смотрит мне вслед, пока мы не скрываемся за поворотом.
Первый звонок приходит через два часа.
— Ты где?
— В автобусе. Еду до станции.
— Билет купила?
— Да. На вечерний поезд.
— Скинь фото билета.
Я фотографирую билет, отправляю ему. Он пишет: «Хорошо. Позвонишь, когда приедешь».
Второй звонок, когда я в поезде. Я сижу у окна, смотрю на мелькающие за стеклом огни станций, и телефон вибрирует в кармане.
— Варь, ты легла спать?
— Еще нет.
— Ложись. Тебе завтра рано вставать.
— Хорошо.
— Я люблю тебя.
Пауза. Я сглатываю.
— Я тоже.
Он звонит утром. Я только открыла глаза, еще не успела толком проснуться.
— Доброе утро. Как доехала?
— Нормально.
— Скоро приедешь?
— Через час.
— Напиши, когда встретишься с мамой.
Он держит меня на коротком поводке. Даже на расстоянии в тысячу километров я чувствую, как он стоит за моей спиной, смотрит через мое плечо, контролирует каждый шаг. Телефон в моей руке кажется тяжелым. Горячим. Будто он не просто звонит мне. Будто он здесь, рядом, дышит мне в затылок.
Я выхожу на перрон, и холодный воздух бьет в лицо. Мама машет мне рукой. Я иду к ней, и впервые за год делаю шаг, который он не может проконтролировать. Но телефон в кармане вибрирует снова. Сообщение: «Приехала?»
Даже здесь я не свободна.
Глава 7
Больница пахнет хлоркой и казенным супом. Я иду по коридору, держу в руках апельсины. Бабушка всегда любила апельсины. Нахожу четвертую дверь справа и толкаю ее плечом.
Бабушка сидит на кровати, повязав поверх больничной рубашки свой собственный халат в мелкий цветочек, и листает местный журнал. Увидев меня, она откладывает его в сторону и всплескивает руками.
— Варенька! Похудела-то как, господи.
— Бабуль, я не похудела.
— Похудела, похудела. Садись, дай посмотрю на тебя.
Я сажусь рядом, и она берет мое лицо в свои теплые, сухие ладони, изучает, как изучают что-то дорогое и редкое. Потом кивает, будто убедившись в чем-то своем.
— Ну, хоть глаза живые, — говорит она и тянется к апельсинам. — Чистить будешь или сама справлюсь?
Я смеюсь впервые за долгое время по-настоящему и начинаю чистить апельсин.
Телефон вибрирует в кармане. Достаю, читаю сообщение.
Как бабушка? Ты надолго там?
Отвечаю коротко. Бабушка смотрит на меня поверх дольки апельсина.
— Антон?
— Беспокоится, спрашивает, как ты себя чувствуешь?
— Хороший муж, — говорит она просто, без особого выражения, и я не понимаю, то ли она так думает, то ли просто говорит то, что положено говорить в таких случаях.
С бабушкой никогда не угадаешь.
Мама встречает меня у подъезда, хотя я просила ее не выходить, холодно же. Она машет рукой на мои слова, обнимает крепко, потом отстраняется и смотрит критически.
— Похудела.
— Вы сговорились, что ли, с бабушкой?
— Я просто вижу, что Антон тебя совсем не кормит? – улыбаясь, говорит она.
— Мам, Антон меня очень даже кормит, — отвечаю я, заходя в подъезд. — Вопрос скорее в том, что это я его кормлю…
Она смеется. Поднимаемся на второй этаж, и уже на лестнице пахнет ароматным борщом. В животе начинает урчать, в предчувствии идеального ужина.
— Я приготовила твое любимое. Будешь?
— Буду, конечно.
За ужином она расспрашивает про новый городок, про квартиру, про других офицерских жен. Я рассказываю немного, в общих чертах. Мама слушает и кивает с таким видом, будто складывает красивую картинку из пазлов.
— Антон доволен новой должностью?
— Очень.
— Ну и хорошо, — она накладывает мне еще салат. — Когда мужчина при деле, при цели — это главное. А ты рядом, поддерживаешь. Это тоже важная работа, Варь.
А я думаю о двух уроках в неделю. О трех женщинах за пятьдесят. Об одобренных Антоном ученицах.
— Да, — говорю я. — Важная.
Телефон на столе загорается. Мама видит раньше меня.
— Антон звонит! Возьми-возьми, не заставляй человека ждать.
Я беру.
— Добрался нормально домой? — спрашиваю я вместо приветствия, потому что знаю: он сейчас один в той квартире, и это его злит.
