От друзей к возлюбленным - Блейкли Салли

– Ладно, теперь посмотри на меня, как будто любишь, – говорю я, когда отсчет начинается снова. Откидываю волосы с плеч и беру лицо Рена в ладони. Смотрю на него сверху вниз, он смотрит в ответ – и взгляд его карих глаз мягче, чем я когда-либо видела.

– Я действительно люблю тебя, – говорит он.

Его щеки теплые. Меня внезапно завораживает форма его челюсти, пальцы скользят вдоль нее. Я так привыкла смотреть на Рена снизу вверх, что с этой перспективы знакомый образ кажется странным, мне хочется изучить его внимательнее. Я чувствую, как ладонь Рена сжимается на моей талии. Взгляд переходит на мои губы, а потом медленно возвращается к глазам. В этот миг мне чудится, что молекулы в воздухе между нами замирают, время останавливается, дыхание обрывается. На фоне раздаются смутные писки, отсчет сейчас закончится, но я не придаю этому значения. Наклоняюсь ближе, ладонь Рена сжимается у меня на бедре, мои глаза начинают закрываться…

Срабатывает вспышка.

Мы отшатываемся друг от друга, и локоть Рена врезается в стену, а я бьюсь головой о противоположную.

– Что будем делать на последней фотке? – спрашиваю я, ощущая, как кровь бьется в висках. Рен все еще не отпустил меня, я все еще у него на коленях, и его лицо почти столь же близко, как три секунды назад, ведь фотобудка крошечная.

– Просто… выгляди счастливой, – повторяет Рен хрипло.

Камера щелкает в последний раз, я отдергиваю занавеску и чуть не падаю. Хватаю ртом воздух, как будто вынырнула на поверхность озера. Рен вываливается следом.

– Кажется, мне нужно подышать. Принесешь нам выпить? – выдавливаю я, когда он вытаскивает полоску фото из ячейки внизу аппарата.

Рен едва успевает ответить: я уже прокладываю себе путь через толпу. Протолкнувшись к двери, вырываюсь на свежий вечерний воздух.

Семеню к перилам террасы. На периферии сознания мечется какая-то мысль. Волна дрожи бежит по рукам. Складываю их на груди, прижимаю пальцы к сгибам локтей и считаю вдохи-выдохи, пытаясь усилием воли отогнать образы того, что едва не случилось. Если бы я наклонилась чуть-чуть ближе, позволила своим губам скользнуть по его, если бы он запустил руку мне в волосы…

Когда Рен присоединяется ко мне на террасе, я принимаю бокал и делаю долгий глоток.

– Держи, – говорит он и достает из кармана полоску фотографий. – Оставь себе.

– Спасибо. – Я запихиваю ее в сумочку, не посмотрев.

Рен опирается о перила рядом со мной, и мы смотрим на огни Портленда. Отхлебнув напиток, Рен как ни в чем не бывало проверяет время на телефоне.

– Предсказания? – внезапно спрашивает он, сдвигая локоть, чтобы подпихнуть мой.

Это игра: нужно угадать, что случится во время отпуска с нашими семьями, вот как завтра. Отдых на побережье и традиция и – на этот раз – мое прощание с Орегоном. Шесть дней в доме, в который мы ездили многие годы, который наши родители купили, погнавшись за светлой надеждой: растущие вместе дети, выходные на побережье, второе семейное гнездышко.

Я наконец смотрю на Рена. Он выглядит так непринужденно: плечи расслаблены, дыхание ровное. Не могу понять: то ли он просто ведет себя прилично – заметил, что мои руки слегка тряслись, когда я брала бокал, – то ли вообще случившееся в фотобудке мне почудилось. Может быть, меня просто накрывает тревога, ведь я уезжаю и буду скучать.

– Стиви и Саша раздобудут вино и напьются в первую ночь, – предсказываю я вечер наших сестер, тем самым соглашаясь играть.

– Наши мамы будут их ругать, – говорит Рен, уголки его губ дергаются вверх. – Но сами к концу вечера выпьют вина еще больше.

Образы семейного отдыха успокаивают. Мы размышляем о знакомом распорядке.

– Тэд и Саша будут бодаться по поводу того, сколько времени она проводит в душе, – говорю я. Брат и сестра Рена всегда ссорятся из-за душа. Желая избежать скандалов, Саша даже составила подробный план для всех нас. – Тэд и Джеми будут медленно танцевать по гостиной… ко второму вечеру?

– Ты снова переедешь на веранду, потому что Стиви не перестанет храпеть, – говорит Рен.

– Только чтобы обнаружить, что ты уже тоже туда перебрался.

– И моя болтовня во сне все равно не даст тебе заснуть.

– Я уже не сплю, – говорю я. – И твоя болтовня во сне куда лучше храпа Стиви.

Рен смеется. Мы продолжаем обмениваться предсказаниями, пока они не становятся совершенно нелепыми. Когда мы приканчиваем напитки, кажется, что для Рена фотобудка – далекое воспоминание; и этим же она становится для меня.

В понедельник мы направляемся на побережье и слушаем плейлист, который Рен собрал для поездок в машине. Он отстукивает ритм по рулю. Дом всегда был особенным местом, здесь забывался внешний мир – и все его тревоги. Мы проводим неделю, забредая в студеный и буйный Тихий океан, насколько хватает храбрости, валяясь на пляже и отряхивая песок со страниц взятых в отпуск книг. Мы пьем охлажденное красное из органической винодельни, расположенной в нескольких километрах дальше по дороге, и обсуждаем, что будем есть. Гуляем по пляжу, дремлем после обеда, смеемся над старыми фильмами, сидим допоздна на берегу, закутавшись в одеяла, с Тэдом, Сашей и Стиви, и тихое бормотание наших родителей доносится с веранды. Мы начинаем и заканчиваем каждый день вместе. Это идеальные проводы, что я и говорю, когда мы все обнимаемся перед домом в последний день отдыха, и повторяю Рену, когда он забирает меня на следующее утро, чтобы отвезти в аэропорт.

Но по дороге туда в груди начинает завязываться узел, и беспокойство по поводу разлуки растет. Тикают минуты до отлета. Когда нам пора расстаться у очереди на досмотр, сложно дышать.

– Можешь представить лучший способ попрощаться с Орегоном, чем неделя в нашем доме? – выдавливаю я, потому что должна что-то сказать. Я планировала провести предполетное время в тревожном одиночестве, но Рен – это Рен, и он настоял на том, чтобы заплатить за парковку, проводить меня в здание аэропорта и нести мои сумки.

Он без слов качает головой и крепко прижимает к себе. Я сцепляю руки у него за спиной – вот бы никогда не отпускать человека, который настолько мне важен.

– Нью-Йорку повезло, что ты будешь в нем жить, – говорит Рен, уткнувшись в мои волосы.

Я вскидываю голову, чтобы посмотреть на него, а затем прижимаю подбородок к его груди. Его руки усыпаны едва заметными веснушками, а тыльная сторона шеи загорела – всю неделю мы провели на солнце, а Рен не пропускал и утренних пробежек.

– Я буду звонить каждый день, – говорю я.

Он хмыкает.

– Ты будешь слишком занята, чтобы звонить каждый день.

Рен начинает отстраняться, а я усиливаю хватку. Сейчас мне не нужен тот Рен, который умеет принять беззаботный вид и никогда ничего не просит.

– Мы будем говорить каждый день. Обещаешь?

Он проводит большим пальцем по моей щеке, стирая слезинку, но не убирает руку. Изучает мое лицо.

– Обещаю, – наконец говорит Рен. Он разрывает объятия, чтобы достать из кармана телефон, касается экрана и снова убирает. – Я сделал тебе плейлист.

Я лезу за своим телефоном, но Рен меня останавливает.

– Посмотришь, когда пройдешь досмотр. – Его пальцы сплетаются с моими, и он слегка их сжимает, прежде чем отпустить. – Сообщи, когда приземлишься, хорошо?

Кажется, что все слишком просто, что я должна сказать нечто проникновенное, но меня хватает только на кивок.

Когда до меня в очереди остается один человек, я поворачиваюсь в надежде, что Рен все еще в зале, что он даст мне последний заряд уверенности. Он стоит там же, где мы расстались, и наблюдает за мной. Улыбается ободряюще, поднимает руку, и я машу в ответ широким, преувеличенным жестом, ведь наш последний момент не может быть грустным. У нас с Реном все будет хорошо. Пусть сейчас из-за тревоги в горле стоит ком, а желудок сводит. Я продолжаю махать, пока Рен не начинает смеяться и не отзеркаливает меня.

В самолете я добавляю плейлист в библиотеку. Он длинный – Рен часто такие составляет. Я взлетаю под Marching Bands of Manhattan от Death Cab for Cutie. Наблюдаю, как Портленд и окружающая его зелень уменьшаются подо мной.