Ухмыляюсь. С таким дано только телок охмурять.
Прости, Кудряха, спешу к тебе, как могу. Сейчас опиздюлюсь по-быстрому, на коня — и в путь. А впечатлять буду в другой раз.
10. Бес. Старик
Старик в кабинете уже на своем троне, буравит меня тяжелым взглядом.
Падаю в кресло «унижения». Оно попроще отцовского, и по ощущениям — шутка про пики точеные родилась после того, как жопа юмориста отлепилась от сидушки этого кресла.
— Ознакомься и подпись поставь, — отец двигает в сторону меня какие-то бумаги.
Давлю в себе раздражение и пробегаюсь глазами по строчкам.
Мозг, надроченный за годы тренировок, почти не дает осечек. Если не знать, что у меня с буквами особая, блять, любовь, то читаю я бегло.
Очередной протокол какой-то акционерской мути. У меня в семейном холдинге пакет со скромными десятью процентами… и вечной порнухой с документами.
— Сложно-о-о, — тяну издевательски и толкаю бумаги к отцу. — Давай по-старинке, через рот?
Вижу, как его это калит. Но не могу себе отказать в этом удовольствии, потому что все детство я слушал…
— Имбецил, — режет батя, играя желваками.
И это еще мягко.
— Какая яблонька, такие и яблоки, — развожу руки.
Бумаги летят мне в лицо. Уклоняюсь, лениво смахнув с колена последний лист.
— На следующей неделе голосование акционеров, — отец без лишних слов переходит к сути: — Ты отдашь свой голос за меня.
Хмыкаю и нахально закидываю ноги в кроссах на стол.
— А что мне за это будет? Ламбу вернешь?
— Убер-р-ри ноги, — тут же рычит, брезгливо кривя губы. — Ты не в своем свинарнике. Машину получишь не раньше, чем через месяц.
Все еще помните, что батя и Теминатор братья? Так вот, у бати прошивка кривая. И я знаю, как вывести его из себя.
— Ок. — Тут же покладисто выбираюсь из кресла «унижений» и спешу к двери. — Нет, так нет. Я тогда в свинарник. Увидимся. Не раньше, чем через месяц.
— Александр! — гремит за спиной.
Терпеть не могу свое полное имя. Закатываю глаза, губами суфлируя дальнейшие слова.
— Я еще не закончил!
Все, как всегда.
Сейчас поорет, прочитает мораль и выпнет меня за ворота, как последнего маргинального отброса. До следующего сеанса отцовской любви.
Вот только я не собираюсь облегчать задачу любимому папочке.
Ему нужен голос в совете? Окей. Мне нужна моя тачка.
— Извини, не могу. Нужно еще столько дел переделать…
Например, снять шлюх, закинуться запрещенкой, полирнуть все сверху порцией убойного пойла и подохнуть где-нибудь в подворотне. Но сперва выбить Чуме санфаянс во рту, трахнуть Кудряху и выиграть спор.
Даже не знаю, что, блять, предпочтительнее.
Отец показательно гремит ящиками стола.
Оборачиваюсь и успеваю поймать брелок от машины. Зажимаю ключи в кулаке, не скрывая победной ухмылки.
— Собрание акционеров. Твой голос, — обрубает устало. — Подпиши.
Толкает снова бумаги по крышке стола.
— Поставь за меня крестик.
— Сядь и подпиши!
Тяжелый взгляд отца гвоздит к месту, но у меня уже иммунитет за столько лет выработался. Но сегодня я не настроен на масштабные боевые действия, поэтому возвращаюсь в кресло.
Реально хочу отсюда свалить.
Весь этот напидоренный до блеска дом вызывает у меня рвотный рефлекс.
Музей, блять.
Жалко только Леську. Ей выбора никто не предоставлял.
Батя тычет пальцем в нужные строчки:
— Здесь… и здесь.
— Нахрена я там тебе нужен? — Оставляю автографы. — Или надоело, что дед вечно нагибает тебя?..
— Поговори мне еще! — Батя багровеет от гнева. — Еще не дорос, щенок, чтобы голос иметь. Продолжишь в том же духе и поедешь по плацу маршировать.
— Так я ж не призывной. Учеба, все дела, — напоминаю с приклеенной ухмылкой.
— Ты уже кандидат на вылет, — громыхает в ответ. — Шляешься черте где… Учеба у него!
— Ну я же сдаю сессии… — лениво пожимаю плечами.
— Ты их покупаешь! — он это выплевывает, глядя на меня как на дерьмо, испачкавшее подошву его дорогого ботинка. — А я тебя предупреждал, если за ум не возьмешься — армия ждет не дождется такого бойца. И уж поверь, я похлопочу, чтобы с тебя семь шкур там спустили.
Ебать, его закоротило!
11. Бес. Карина, значит?
— Так у меня ж отвод. Группа здоровья не позволяет, и это, как его… — Щелкаю пальцами. — Плоскожопие!
— Шут. Не переживай. Тебя возьмут на особых условиях. Будешь днем марш-броски проходить, а ночью устав с тумбы читать!
Во мне вскипает гнев на отца. Он это сейчас серьезно?
Встаю и с издевкой произношу:
— Ну тогда, пока я на гражданке, пойду пущусь во все тяжкие? Рожу татухами забью, каминг-аут устрою, чтобы пацаны точно знали, какой с ними служит пидо…
— Молчать! — взрывается отец, ебнув по столу кулаком. — Еще хоть слово, и ты прямо сейчас туда отправишься!
В голосе отца неприкрытая угроза. Чувствую, как напрягается тело, ожидая удара.
Но мне уже не десять, и сейчас батя рискует получить в табло ответку, подними он на меня руку.
— Понял, принял. Разрешите идти?
Встаю и пинком задвигаю кресло под стол.
— А то не все еще радости жизни успел перед службой хапнуть. Вдруг мне там задницы не понравятся?
— Ублюдок! — ревет батя.
— Ошибаешься, меня ты наеб в браке, — заряжаю, наслаждаясь бешенством во взгляде отца.
— Вон! — рявкает и дергает узел галстука.
У самой двери меня догоняет хедшот:
— Видела бы мать, во что ты превратился.
Спина каменеет, пальцы с силой сжимают ручку двери.
Видела бы она, во что превратил меня ты, папа.
Не отказываю себе в удовольствии ебнуть дверью от души.
Во рту горько. Очень горько. Что-то темное, едкое, знакомое до тошноты кипит в груди.
Злость. Холодная, черная, как нефть. На отца. На маму за то, что оставила меня. На весь ебаный мир. И на себя. Особенно на себя.
Внутри все клокочет от злости. Я как бомба с последними секундами на таймере. Хочется взорвать все к чертям.
Но это будет слишком просто.
Мне нужно выжечь изнутри эту черноту.
Слетаю по ступеням и рывком надеваю шлем. Запрыгиваю на байк. Поворот ключа, газ на полную. Заднее колесо идет юзом, и мотоцикл с визгом срывается с места.
Мне нужна скорость, адреналин и чувство, что жизнь на волоске.
Вылетаю на трассу и ускоряюсь, забив на знаки и разметку. «Дьявол» летит стрелой. Мир вокруг сливается в одно сплошное пятно.
Свист ветра и рев мотора глушат все звуки. В голове бьется одно слово.
Ненавижу.
Как же я его ненавижу!
Стискиваю ручку газа, и, положив стрелку спидометра в горизонталь, сливаюсь с байком.
Еще быстрее. Еще!
Ощущение полета пьянит. Вот она свобода!
Впереди фура. Ухожу на обгон.
Блять!
Дергаю рулем вправо, в свою полосу, в последний момент успевая разъехаться с выскочившим на обгон геликом. Подрезаю тонар. Сзади — визг шин и оглушительный гудок.
В груди все рвет от пиздеца.
Через пару километров останавливаюсь на обочине. Стаскиваю шлем.
Руки дрожат, сердце лупит в ребра так, будто сейчас проломит. За шумом крови в ушах, едва разбираю другие звуки.
Дышу. Громко, судорожно. Накачиваю легкие кислородом и загоняю всех демонов обратно в клетку.
Жив. Все еще жив.
Телефон вибрирует входящим сообщением.
Тим.
«Зацени, чо нарыл».
И ссылка.
Спортивный новостной портал. Какой-то дебильный заголовок про фигурное катание.
Чо за хуйня?
Я по диагонали скролю, пролистывая текст, пока не дохожу до фото. Палец замирает. Увеличиваю картинку.
Пара. Стоят в обнимку. Тощий хлыщ в костюме с блестками и Кудряха. Другая совсем. Волосы убраны, мейк и улыбка — широкая, настоящая, — до ушей. Кудряха вся светится от счастья и прикусывает зубами золотой кругляш медали.
Не с первого раза разбираю подпись: «Сенсация! Карина Снежина и Марк Абрамов — Олимпийские чемпионы! Российская пара сотворила чудо на льду Ванкувера!»
