— Я всегда это делал.
— Нет, — покачала она головой. — Не всегда. Иногда ты просто воевал со всем миром и забывал сказать нам, что мы вообще-то твоя сторона.
Удар точный. Честный. Заслуженный.
Я опустил взгляд.
— Прости.
Она замерла.
— Еще раз скажешь такое — я начну подозревать, что тебя подменили.
— Поздно. Сам себя иногда не узнаю.
Повисла пауза. Не неловкая. Опасная.
Потому что в ней уже было слишком много сказанного и еще больше того, что рвалось наружу.
Я поднял руку и дотронулся до ее щеки.
Очень медленно.
Будто спрашивал разрешения, хотя руки мои, как назло, давно его не спрашивали — просто тянулись к ней сами.
Она не отстранилась.
Только прикрыла глаза на секунду.
— Не надо, — шепнула едва слышно.
— Почему?
— Потому что если ты сейчас меня поцелуешь, я не смогу сделать вид, что между нами еще что-то осталось недосказанным.
— А может, и не надо делать вид?
Ее губы дрогнули.
Она была уже на грани. Я видел. Чувствовал.
Еще полшага.
Еще одно слово.
Еще один вдох.
И в этот момент в дверь постучал Коля.
Я мысленно выругался так длинно и изобретательно, что сам бы себе поаплодировал.
— Да, — рявкнул я.
Коля сунулся в кабинет с лицом человека, который очень уважает мое право на личную драму, но новости важнее.
— Нашли следы у западного забора. И… вам лучше это увидеть.
Он протянул мне пакет.
Внутри лежала детская фотография.
Старая.
На ней были Вера. Я. Миша, совсем маленький. И беременная Соней Вера — смеющаяся, злая на солнце, живая, моя.
На обороте маркером было написано:
«Счастливые семьи легче ломать».
Я поднял глаза на Веру.
И в ту же секунду понял: whoever this is, it's personal now beyond business. Need Russian. We keep in Russian.
— Собирай детей, — тихо сказал я. — Вы едете завтра не просто из дома. Вы исчезаете для всех.
Ее лицо побелело.
А я впервые за долгое время по-настоящему захотел убить человека.
---
Глава 8. Вера
Глава 8. Вера
Глава 8. Вера
Утро началось не с кофе.
Утро началось с того, что Максим объявил:
— Сегодня вы уезжаете.
Я стояла посреди гардеробной с Сониным розовым чемоданом в руках и медленно переваривала услышанное.
— Прости, что?
— Я вывезу вас в дом за городом.
— Мы и так за городом.
— Еще дальше.
— Максим, это звучит как начало очень дорогого похищения.
Он застегивал часы с тем лицом, с каким, наверное, императоры подписывали указы о ссылке несогласных.
— Сутки-двое. Пока я не пойму, кто это.
— А я, значит, просто покорно поеду в неизвестном направлении?
— Да.
— Изумительно. Люблю, когда за меня все решают до завтрака.
Он посмотрел на меня в зеркало.
— Вера.
— Нет, правда. Почему бы и нет? У меня же нет работы, планов, воли, личности. Я декоративный фикус с детьми.
— Ты драматизируешь.
— А ты офигел.
Он развернулся ко мне.
— Я не отпущу вас туда, где вас могут достать.
— А ты спросил, хочу ли я, чтобы меня куда-то отпускали вообще?
— Если бы я спрашивал, ты бы спорила три часа.
— Конечно! Потому что я живая! Ты это помнишь?
В дверях возникла Соня с единорогом под мышкой.
— Вы уже ругаетесь или еще по-старому общаетесь?
Мы одновременно замолчали.
Максим прикрыл глаза.
Я выдохнула.
— Солнышко, — сказала я максимально ласково, — пойди, пожалуйста, к брату.
— А если у вас сейчас будет романтическое напряжение, можно я потом зайду?
— Нельзя, — процедил Максим.
— Жадные, — заключила дочь и ускакала.
Как только она скрылась, я снова повернулась к нему.
— Никуда я не поеду, пока ты не объяснишь, что за дом.
— Мой.
— Еще один?
— Да.
Я всплеснула руками.
— Конечно. Почему я вообще удивляюсь. У некоторых мужчин любовницы. У моего бывшего — запасная недвижимость на случай апокалипсиса.
— У тебя всегда был талант звучать оскорбительно даже в фактах.
— А у тебя — бесить даже в молчании.
Он шагнул ко мне.
— Там безопасно.
— А здесь нет?
— Уже нет.
— И ты останешься здесь один?
— Да.
Вот тут во мне что-то щелкнуло.
— Нет.
Он прищурился.
— Что значит «нет»?
— То и значит. Я не увезу детей и не оставлю тебя здесь одного, как приманку для психопата.
— Вера, это не обсуждается.
— Ошибаешься. Еще как обсуждается. Я, между прочим, тоже умею принимать решения.
— Ужасно.
— Зато быстро!
— И импульсивно.
— Лучше импульсивно, чем как ты — с лицом мраморного памятника и эмоциональной жизнью сейфа!
Он вдруг усмехнулся.
— Ты переживаешь за меня.
— Не льсти себе.
— Переживаешь.
— Максим…
— Скажи честно.
Я открыла рот.
Закрыла.
Ненавидела, когда он так делал — вставал напротив и спокойно ждал, пока я сама запутаюсь в собственных чувствах.
— Да, — выпалила я. — Да, я переживаю. Доволен? Ты отец моих детей, ты невыносимый, самоуверенный, прекрасный идиот, и я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Все? Тебе достаточно пищи для самолюбия?
В комнате стало тихо.
Очень.
Он даже не моргал, глядя на меня.
— Повтори вторую часть.
— Обойдешься.
— Вера.
— Нет.
— «Прекрасный идиот» мне понравилось.
— Господи, какой же ты…
Он вдруг обнял меня.
Просто взял и обнял.
Крепко. Резко. Так, будто я и правда могла исчезнуть, если он не удержит.
Я сначала замерла, как последняя дура.
А потом уткнулась лбом ему в грудь и зажмурилась.
От него пахло чистой рубашкой, чем-то древесным, кофе и этим проклятым ощущением дома, которого мне так не хватало все эти годы.
— Не надо так делать, — прошептала я.
— Как?
— Как будто я могу расслабиться рядом с тобой.
— А ты можешь?
— Это провокационный вопрос.
Он тихо выдохнул мне в волосы.
— Поезжай. Пожалуйста.
Всего одно слово.
Пожалуйста.
Максим Орлов и «пожалуйста» в одном предложении — это уже почти стихийное бедствие.
Я отстранилась и посмотрела на него снизу вверх.
— На двое суток.
— Хорошо.
— Каждый час связь.
— Хорошо.
— Дети всегда со мной.
— Да.
— И если я пойму, что ты что-то скрываешь…
— Ты вернешься и убьешь меня деревянной лопаткой, я помню.
— Уже хорошо, что ты обучаемый.
Он чуть улыбнулся.
И так смотрел на меня, что у меня снова стали подкашиваться колени. Это вообще законно — так смотреть на женщину, с которой ты уже официально разведен?
Через час мы грузились в машины.
Да, именно «машины». Во множественном числе. С охраной. С сумками. С детьми, которые сначала воспринимали все как приключение, а потом Миша тихо спросил у меня:
— Мам, а это надолго?
И я поняла, что надо держаться. Ради них. Ради себя. Ради того, чтобы не разреветься прямо у багажника дорогущего внедорожника.
Максим присел перед сыном.
— На чуть-чуть. Ты же у меня взрослый.
— А если тот человек снова придет?
— Не придет туда, где будете вы.
— Потому что ты его остановишь?
Я увидела, как на секунду у Максима потемнело лицо.
— Да, — сказал он твердо. — Потому что я его остановлю.
Соня тем временем дернула его за рукав.
— Пап, а если это маньяк, можно я потом напишу про это сочинение?
Я закрыла лицо ладонью.
Максим посмотрел в небо так, будто искал там терпение оптом.
— Нельзя.
— Почему?
— Потому что сначала мы все переживем, а потом ты спросишь у мамы.
— Мама скажет красивее, — уверенно кивнула дочь.
— Вот именно этого я и боюсь, — пробормотал он.
Дети сели в машину.
Я осталась стоять у двери.
Максим подошел ко мне ближе.
