Незаконченная жизнь. Сокол (СИ) - Костадинова Весела

Всеволод помолчал, потёр ладонью грудь — там, где сердце.

— Я ему потом кричал: «Ты с ума сошёл?! Там же могли снайперы быть!» А он только пожал плечами: «Пап, ребёнок же». И всё.

— Как вы ему позволили? — глухо спросила Лия.

— Лия, — поднял старик бесцветные глаза, — кто ему что мог запретить? Тебе ли не знать это? Он ведь и спорить бы не стал, сам бы поехал…. Если Андрей что решал…

В носу закололо так, что Лия быстро заморгала, подавляя слезы. Она знала своего Андрея, слишком хорошо знала. Слеза капнула на снимок, и она быстро стерла ее рукой.

— Мы только позже узнали, чью дочь вытащил Андрей из огня, — тихо продолжил старик. — Через пару недель, когда списки пленных и пропавших сверяли. Кто-то из наших разведчиков доложил: мол, Юсупов свою семью ищет, жена с дочкой пропали во время штурма. Но оно и к лучшему, что мы тогда не знали. Неизвестно ещё, что наши бы с девочкой и её матерью сделали, если б узнали, кто они. Война стирает всё человеческое, оставляет только ненависть. Они ненавидели и убивали нас, мы — их. Без разбора, без лица. Я сам видел, как хорошие ребята — те, что дома женам письма писали, матерям звонили — после потерь теряли голову. Стреляли в кого попало, жгли дома, не разбирая, есть там боевики или просто старики с детьми. А их — тоже. Засады, мины, подвалы с заложниками… Война убивает мораль быстрее, чем людей. Сначала оправдываешь себя: «Это враг». Потом — «Это за наших». А в конце уже просто убиваешь, потому что иначе нельзя выжить. Человечность уходит первой — она мешает. Остаётся только зверь в каждом. И если б мы тогда знали, кто эта девочка… — он покачал головой. — Андрей никогда зверем не был…. Он бы… погиб, ее защищая. И не важно от кого.

Громов повернулся к ним в пол оборота. По каменному, мертвому лицу Лия видела, что он едва сдерживается.

— Амина, значит? — только и уронил он.

— Да. Амина. Кто бы мог подумать… — Всеволод снова посмотрел на фотографию в руках сына, пальцы его слегка дрожали. — Кто бы мог предположить… Неисповедимы пути Господни… Андрей потом пытался её найти — через Красный Крест, через знакомых в ОБСЕ. Хотел удостовериться, что с ней всё в порядке, что не зря рисковал…

— Мы сейчас не о вашем сыне говорим! — жёстко оборвал старика Громов, голос сорвался на рык. Он шагнул вперёд, глаза вспыхнули. — Что стало с Аминой?!

— Громов! — рявкула Лия.

— Это не вечер памяти, Алия! — он зло посмотрел на нее. — Это моя жизнь! После потоскуете о своем… — он запнулся и замолчал, сдерживаясь.

— Никто не знает, Вадим, — вздохнул старик, не злясь на Громова и удерживая от выпадов Лию одним движением руки. — Девочку не нашли. И мать ее тоже. Судя по всему, их нашел Рустем. Он тогда ещё был жив — тяжело ранен, но выжил. В 1998—2000 годах многие полевые командиры своих родных прятали — вывезли в Европу, в Турцию, в Эмираты. Под видом беженцев, через гуманитарные коридоры. Получали убежище, новые документы. Федералы их не трогали — слишком много шума международного. А свои… свои помогали. Мадина с Аминой просто исчезли из всех списков. Как будто растворились.

— А что с Юсуповым?

— С ним сложнее. После первой кампании он на дно залёг — ушёл в подполье, лечился от ранений, собирал остатки отряда в горах. А с началом второй, в 1999-м, снова вынырнул — присоединился к Басаеву и Хаттабу. Был у них чем-то вроде связного и идеолога: координировал поставки из-за границы, проповедовал ярый ваххабизм среди молодых боевиков. Говорили, что он лично вербовал в джамааты, учил, что «джихад — обязанность каждого правоверного», что федералы — кафиры, а вся Россия — дар аль-харб, земля войны. Его отряд специализировался на засадах в Аргунском ущелье и на трассах — много наших конвоев там полегло в 2000—2002 годах. Жестокий был, принципиальный — пленных не брал, села зачищал под корень, если подозревал в сотрудничестве с федералами. Больше, прости, сейчас ничего сказать не могу.

В палате повисло тяжелое молчание, перебиваемое только писком медицинских приборов и забарабанившим по стеклам дождем.

— Он мог после войны уйти в Турцию или Эмираты? — спросила Лия.

— Легко, — кивнул Всеволод и посмотрел на Громова. — В те годы многие так делали. После второй кампании, особенно в 2000—2004-х, когда федералы начали жёстко давить, командиры среднего звена и их семьи уходили через Турцию — там были свои каналы, мечети, диаспора. Стамбул был перевалочным пунктом: оттуда либо в Европу под видом беженцев, либо в Эмираты, в Катар — там деньги крутились, спонсоры из залива. Юсупов, если выжил после ранения, вполне мог осесть там на время. Вадим, если твои дочери — внучки Юсупова, то без федералов тебе с этим не справиться. Твои возможности велики, но, прости, не дотягивают.

— Куда мне до вас, Резников, — огрызнулся тот, наваливаясь кулаками на подоконник.

— Если тебя это успокоит, — ровно ответил Всеволод, — моих тоже. Я могу позвонить кое-кому, но подозреваю встречу с ним ты и сам организовать смог, и гораздо быстрее меня. Когда?

Громов молчал. Потом резко развернулся и посмотрел на старика.

— Через три дня назначили.

— Хорошо, — тут же ответил Всеволод. — Оставьте мне информацию — я тоже переговорю с людьми. И с вами на встречу хотел бы поехать. Это возможно, Вадим?

Громов кивнул головой, ни на кого не глядя.

Лия понятия не имела, что происходит у него в голове, но видела того Громова, с которым познакомилась в августе на проселочной дороге. И это пугало.

— Нам бы…. — она облизала губы, — переводчика. С арабского. Не дает мне покоя эта надпись, которую Асия оставила….

Всеволод посмотрел на женщину и кивнул.

— Сходи-ка, дочка, принеси мужикам чаю. Тебя не затруднит? — он приподнял брови, явно выставляя ее за двери.

Возражать Алия не стала.

45

Домой они вернулись в том же молчании, что и утром.

Не было слов — и, что хуже всего, не было эмоций. Пустота, тягучая и вязкая, словно густой туман, заполняла салон машины и следовала за ними до самого порога дома. Лия даже не стала спрашивать, о чём они говорили с Всеволодом: она знала, что ответа не будет, и знала, что сам вопрос прозвучит глупо и неуместно.

Ади и Марго ждали их возвращения обе. Обе кинулись навстречу, обнимая сразу, отчаянно, будто надеялись, что эта поездка сумеет стряхнуть с дома вчерашнюю тяжесть — ту, что сковывала его невидимыми нитями, проникала в стены, в коридоры, даже в голоса персонала. Но чуда не произошло.

Галина выглядела бледной и уставшей, с тем выражением лица, которое появляется, когда человек давно не отдыхал и боится задать лишний вопрос. Даже Лариса — обычно веселая и многословная — старалась говорить как можно меньше. Когда Лия позже спустилась на кухню за таблеткой аспирина — голова болела нещадно, — дом встретил её странной, настороженной тишиной, в которой каждый звук казался слишком громким.

Вадим старался. Это было заметно — и оттого ещё тяжелее. Каждое усилие, каждый разговор с детьми давались ему с явным трудом, словно он заставлял себя улыбаться и отвечать, преодолевая внутреннее сопротивление. Девочки чувствовали это первыми. Они не знали, как подойти к отцу в эти дни, и держались настороженно, будто опасались спугнуть его ещё глубже.

Он ушёл в себя. Говорил мало, работал много, подолгу запираясь за закрытыми дверями. Часто звонил, вызывал к себе Артёма, отдавал короткие, чёткие поручения, но Лие не сказал ни слова — ни объяснения, ни намёка, ни даже раздражённого отмахивания.

На третий день она не выдержала.

Дождавшись, пока девочки улягутся, поцеловав каждую из них, дождавшись их привычного разговора с Громовым перед сном, Лия вышла в коридор и подошла к двери кабинета, надеясь, что, несмотря на поздний час, Вадим всё ещё там.

Но кабинет оказался пуст.

Она тяжело вздохнула и, помедлив всего секунду, направилась к его спальне. На секунду замерла перед дверями, надеясь услышать хоть что-нибудь. А потом постучала.